Белоусов Валерий Иванович (holera_ham) wrote,
Белоусов Валерий Иванович
holera_ham

Рассказик старый, но чем-то он мне дорог...





Рассказ








  За последней чертой.












  Все персонажи и персоналии, названия политических организаций вымышленные, в связи с проводимой в настоящее время прокурорской проверкой.












   - И не зачем так сильно долбить. Заходите, открыто! Я сказала, открыто. А зачем? Я дверь никогда не закрываю. Во-первых, потому что у меня брать нечего, а во-вторых, восемьдесят шесть лет есть восемьдесят шесть лет... Как ни крути. Вот, хватит меня ночью кондратий, и что? Так и буду лежать, потихоньку, за запертой железной дверью, капута окончательного дожидаясь ... Кто такой кондратий? В старину сказали бы- апоплексический удар. Назван так в честь известного борца за счастье народное, легендарного разбойника Кондратия Булавина, который любил сваливаться, как снег на голову. Небось, в школе, проходили? Как нет? Вот так-так. Что, совсем про Булавина не рассказывали? Потому что незачем? Ну да... во многих знаниях много печали. Вот, я много чего знаю, и что? Очень это мне помогает... Да вы не стойте в дверях, девочки. Не слушайте меня, дуру старую. А вот, одевайте лучше тапочки, и сразу на кухню. Как это вы удачно зашли, а? Я как раз свежий чай заварила.




  Так, две уже чашки есть, сахарница тоже стоит. Вот, я еще одну чашку сейчас... тебе, дочка, с цветочками? Или с котятами? Кого я ждала? Да дочку мою, она как раз скоро подойти должна. Да садитесь, садитесь, куда же вы подорвались-то? Может, она еще не скоро подойдет... А у меня вот для вас угощение, и даже печенье есть, "Юбилейное". Это мне "Единая Россия" подарила. А как же! Пришли вот тоже, двое, вчера. Принесли в целлофановом пакете с синем медведем подарок: сыра осьмушку, банку сгущенки, пачку печенья и бутылку водки. Что значит, зачем мне бутылка? Водка никогда лишней не бывает! А сантехнику из ЖЭКТа дать надо? Что? Уже не ЖЕКТ? Теперь Управляющая компания? А какая разница? Ух ты! Ну надо же.




  Да, вот, значит, принесли они, из "Единой России" которые, мне этот подарок, и говорят - мы к вам в следующее воскресенье с урной придем! Я им этак радостно и отвечаю: с урной, это очень хорошо! С урной, это просто здоровски! А кремировать вы меня где будете, в ванной, что ли?




  Да нет, говорят! Это вам послабление, чтобы на избирательный участок самой не ходить! Но, вы же понимаете, подмигивают, за какую партию, бабушка, вам следует голосовать? Разумеется, понимаю, отвечаю я им. Я же ведь не совсем еще из ума-то выжила. За коммунистов, разумеется! За кого же еще? Хотя, если честно-то говорить ... Да какие они, зюгановцы, нафиг, коммунисты... Последнего большевика из Партии на Двадцать Втором съезде исключили. Как какого большевика? С самой длинной фамилией! Какой именно? "Ипримкнувшийкнимшепилов"! Да вы что? Эту хохму никогда не слыхали? И не знаете, кто такой Шепилов? Что? И про Двадцать Второй съезд... ну да. Понимаю. Шутка явно не удалась.




  Да, про что это я... Чаю вам покрепче? Чай у меня хороший, со слоном! Дочка тоже любит покрепче! Я ей говорю - не порть цвет лица! А она мне: мама, не жалейте чаю! Так и поругаемся... Нет, вы что! Дочка у меня замечательная, заботливая... Каждый день заходит, ага. Вот, что-то сегодня чуть запоздала... Берите, берите печенье... А хотите, я вам бутербродов настрогаю? Колбаса, правда... "Чайная", да. Но, если нос зажать, глаза зажмурить, уши ватой заткнуть, чтобы собственного крика не слышать... С голоду, оно и ничего. Раньше-то? А как же... Серая? Солнышко моё, ты когда нибудь вареное мясо видела? И какого же оно цвета? Нет, ошибаешься. Вареное мясо, оно серого цвета. И колбаса была серой, потому что она из мяса делалась. Нет, ну всякие были виды... вот, например, кровяная- она была темно-красной, а зельц, мраморный такой... Я, по-твоему, знаток? Да я колбасу-то по-настоящему только в городе распробовала. У нас в деревне колбасу только ливерную крутили... Как? Ну, набивали свиные кишки печенкой, селезенкой, рубцом, всяким ливером... А так, в основном, сало солили, буженину отваривали. Я, маленькая, бывало уши свиные любила... Что "фу"? Очень вы понимаете! Их, чуть подкоптят, и они такие становятся хрустящие...




  Да что, хорошо я в детстве жила. Лет до пяти. Пока моего батьку не сослали... Потому! кулак он был и мироед. Нет, недалече его сослали. Зачем в Сибирь? В соседнюю волость, под Скопин. Кулаки мы были бедные, у нас всего-то было богачества, что тульской красной меди самовар с медалями. Да и то, когда пьяные комбедовцы его из нашей избы волокли, то краник ему отломали. И уж заодно все наши чашки чайные, с цветочками, пококали...




  У матушки осталось на руках детей мал-мала, я старшая... Что делать? Не пропадать же. Пошла я в люди. И нянькою сидела, и лен трепала, и спину ломала, огурцы наши знаменитые, луховицкие, поливая. До сю терпеть их не могу ... да что. Побираться? Мы не нищие. У нас своя гордость была. Руки-ноги есть? Значит, себя прокормишь.




  Нет, в школу я не ходила... а уж страсть как хотелось-то! Я, девочки, в детстве ух, какая вострая была! Выучилась я читать самоуком. В няньках на даче в Кратове жила, у кинорежиссера одного. А там, в детской, стены газетами старыми обклеены были. Вот, по ним-то я и разбирала :аз, буки, веди... Коминтерн.




  Вот так, мало-помалу, себя и образовывала. А что? Пока на стол накрываешь, гостям подаешь, много чего умного наслушаешься... Да и читала я много: по ночам всю Малую Советскую Энциклопедию по слогам прочла. А потом, к Питеру, дитю хозяйскому, репетитор на дом приходил. Я сяду, в уголочке, вроде как вяжу, а у самой ушки на макушке. Про себя шепчу, губами урок повторяю. Почему дитё Питером звали? Да, это барыня его на английский манер так дразнила: Питер и Питер. Измывалась, стерва такая, над мальчишкой: зимой, представляете, в коротких штаниках, с гетрами, на улицу выгоняла! Уж я ему коленочки побелевшие, бывало, тру, тру... Да вы чай пейте, пейте, пожалуйста. Я вам еще налью? Что ж дочка то не идет.




  А это открытка, мне её Собянин прислал, который нынче Председатель Моссовета... Нет? А кто? Ой, как теперь неприлично он называется-то... Я-то всё думала, так просто шутят. Прямо в рифму: мер - хер... да.




  Да ладно! Правда, что ли?! А Лужков тогда где? Ух ты. Значит, в ... Прямо в рифму опять.




  Ну, вот зато этот мер Собянин мне конверт прислал. Поздравил ветеринара... Нет? Опять не так? да что ты будешь делать-то. Да ладно, ладно, шучу я. Нешто я не знаю. Ветеринар, это коровий доктор, а ветеран, это который, как я, без зубов. Ха. Ха.




  Как какой я ветеран? Да уж самый настоящий... У! Это длинная история. И что, расскажу. Пока дочка не пришла...




  Вот, значить, когда немец-то на нас войной двинул, мне семнадцатый годок уж пошел. Самый цвет. Щеки у меня были румяные, хучь прикуривай, и здеся пышно было, и здеся, аж цыцей полна пазуха. Питер, засранец, подросши, уж меня, няньку свою, мало-помалу пощипывать стал, а батюшка его, черт лысый, прямо так зажимал в колидоре, что просто не по-детски. Мало-мало, что не завалил. Барыня, бывалоча, на меня за их шашни шипит и крысится, а пошто?! Я, что ли, их, кобелей, приваживаю?




  А тут война. Горе-то какое...




  Баре-то мои, понятное дело, мигом в эвакуацию, на Ташкентский фронт, наладились, кино про войну и немцев снимать. А меня квартиру московскую стеречь оставили. Особо за мебелями следить велели, оставили на месяц восемьсот рублей да с тем и отъехали. Обещались писать. Вернулась я с Рязанского вокзала, села одна как дура в пустой квартире на кожаный диван... Кошка Мурка, хозяевами брошенная, мне на колени вскочила, жалобно муркает. А я её всё глажу да голову себе ломаю. Думаю, что же мне делать-то дальше? Страна вишь, воюет, а я вот сижу да барские мебеля стерегу. Не жирно ли мне так-то припухать-то будет?




  А уж судьбинушка моя решалась без меня.




  Домоуправ у нас ух какой строгий был. Ходит, было, как нарком, в белом кителе, в беловерхой фуражке, непременно с кожаной портфелью. Меня, раз, пальцем поманил: я тебя, Нюрка, кобыла ты луховицкая, говорит, сейчас мобилизую! И мигом записал меня в группу самозащиты, при нашем ЖЭКТ.




  Народ там был - как на подбор, всё старый да малый, увечный да калечный, так что ухватились за меня обеими руками.
Однако, стала ходить я на курсы МПВО, где за месяц заработала себе значок "Готов к ПВХО". Одни "Отлично" в свидетельстве стояли! Да я и не только училась. Мы свой район маскировали. На крышах домов малоэтажку рисовали, а на площадях да пустырях, наоборот, рисовали крыши высотных домов. А еще на настоящих крышах макеты деревьев устанавливали, и даже целые пруды изображали! Готовились.




  На следующую ночь аккурат после экзаменов мои знания и готовность к обороне немец наново проверил.




  Помню, в июле это было, в двадцатых числах...




  Нас заранее известили: будут учения! Поэтому я вечером особо не разболокалась да не растелешивалась. И, когда на соседнем Белорусском вокзале паровозы тревожно загудели : два длинных гудка, два коротких, снова два длинных, а из черной тарелки репродуктора донесся спокойный и уверенный голос диктора Левитана : "Внимание! Внимание! Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!", я уж знала, за что хвататься.




  Проверила, выключены ли газ и вода, погашена ли дровяная водонагревательная колонка. Накинула пыльник, через плечо- противогаз, через другое - сумку, куда кошку Мурку сунула, во внутренний карман плаща - паспорт, пропуск и карточки. На всякий случай, в боковой карман запихала городскую булку для себя и четвертушку молока для кошки. Вывернула пробки, проверила, закрыты ли заклеенные крест-накрест окна, и осталась ли, наоборот, незапертой дверь... А это, чтобы потом старшая по подъезду все квартиры проверила, все ли жильцы вышли? И помчалась вприпрыжку... Зачем же в убежище? Нет, то есть газоубежище у нас конечно, было. В бывшем красном уголке, в подвале. Там и перевязочный пункт наши же сандружинницы развернули. Но у меня был свой пост, на крыше.




  Дом у нас был красивый, бывший доходный. Этажи такие высокие! Пока дрова из подвала было поднимешь, аж живот надорвешь... Нет, отопление у нас паровое было, а готовили мы на керосинках. Или на примусах. Но я примус не любила. На нем хоть и быстрее закипает, да как-то было мне боязно - а ну как взорвется? Дрова- это для водогрейки в ванной, вроде титана, такая круглая чугунная печка. Чтобы помыться, её надо было сперва растопить, да... Мультфильм "Мойдодыр" видали? Вот там такая колонка изображена...




  Да, про что это я? Ага.




  Ну, залезла я на чердак, кошку выпустила, молочка ей в черепок налила. Сама рукавицы кожаные натянула, поздоровалась с соседкой, Полиной Ефграфовной. Ничего была такая себе бабочка, обстоятельная. Взрослая, лет уж почти что двадцати. Два года уж как замужем, детей, правда, Бог ей пока не дал. Высокая, как и я, коса у ней золотистая была, до пояса, сама стройная, красавица, глаз не оторвешь. Муж, понятно, её был уже на фронте...




  Сели мы с ней в темноте на деревянные стропила. Полина Ефграфовна из серебряного портсигара тут же пахитоску достала, такую тонкую, дамскую - "Дели", с длиннющим бумажным мундштуком, про которую так шутили: метр куришь, а два бросаешь... Щелкнула золотой дамской зажигалкой. Запахло дымком этак ароматно, огонек малиновый этак чуть пых-пыхает. Не... я сама этим делом не баловалась. Стыдно было.




  Сидим, значит, ждем отбоя. Меня, помню, все зевота пробирала. И так это я сладко зевала-зевала, аж скулы выворачивала... Что когда сквозь окошки слуховые вдруг хлынул слепящий, какой-то неживой, мертвенно-лунный свет, так и осталась было с открытым ротом...




  А это с соседнего дома, там крыша еще плоская для солярия была - прожектор по нам лучом мазнул. А потом подвысь поднялся, и на чердаке снова темно стало, хоть глаз выколи... Только Мурка свои буркалы зеленые в темноте таращит, сверкает имя, аж жутко...




  Мне тут Полина Ефграфовна, зачем-то шепотом, и говорит: Нюрка, полезли давай, что там, хоть посмотрим! А я ей, тоже шепотом, отвечаю : Ой, а я боюся! А она мне опять же шепчет: Я тоже...




  Ну, отворили мы слуховое оконце, вылезли на загремевшую под каблуком крышу...




  Мать моямамочка! Все небо лучами прожекторов, как черный бархат ножами, располосован. И справа, с Лесной, и слева, с Пресни, огненные столбы ввысь поднимаются. А где-то там, в вышине, в их перекрестии крохотный серебристый крестик завис... И оттуда, с небес, этак тихо урчит: врр, врр...




  И это было последнее, что я слышала. Потому что вокруг нас : и с Измайлова, и с Сокольников, и со стадиона "Динамо"- вдруг взревели сотни орудий, и я просто оглохла.




  Небо вспыхнуло тысячами огненных брызг, по железу крыши что-то застучало, как огромной палкой, будто град начался. А донца это были от шрапнельных снарядов, а мне и не в домёк...




  Тут Полина Ефграфовна меня под бок пихает: Смотри, говорит, вот гадство! И точно, вижу я, как из-за чернеющих пакгаузов в сторону Белорусского вокзала красные ракеты взлетают. Вражина какая-то немцам цель указывает! Как так не нашли? Обязательно нашли. От нашей московской рабочей милиции и под землей не скроешься...




  Бабахнуло тяжко вдруг на земле, мы с Полиной Ефграфовной враз на карачки сели, друг к другу прижались со страха.




  Тут вспыхнул в небе свет, будто люстры зажглись. Горит что-то жёлтым, и медленно так опускается. И все я вижу: как посреди площади ввысь белоснежный столб воды поднялся, как исландский  гейзер. А маскировка наша на пустыре, у Бутырского вала, мне просто как на ладони видна стала. Потому, что от вражеских люстр настоящие дома черные тени отбрасывают, а которые на земле нарисованные - нет.




  Глядим, а наш управдом, с портфелем под мышкой, через двор уж со всех ног на тот пустырь бежит, а за ним дворники поспевают... Как зачем? А костры разжигать. Немец-то, он сначала бросит одну бомбу, да смотрит - не горит ли? На пожар вторую и бросает! Вот они и побежали, огонь зажигать, чтобы немец туда по ним бомбил. Поверил им вражина! Ему-то, с пяти километров, плохо было видно. А ниже он летать опасался, аэростатов наших боялся. Успел наш домоуправ костры разжечь. Сыпанул немец бомбы на пустырь. А наш домоуправ... Не успел укрыться. Только от него один портфель разорванный и остался.




  Но я это все позже узнала. Потому что мы с Полиной Ефграфовной были уж другим заняты.




  Сначала свист послышался - жуткий такой, аж до костей проняло... А потом, прорвав кровельное железо, как жук паутину, на чердак вломился огненный шар. Бомба зажигательная.




  Мы к окошку, а оттуда нам навстречу с истошным мявом Мурка ошалевшая вылетела. Чуть-чуть из-за неё, заразы, я было с крыши турманом не слетела! Протиснулись на чердак... а он уже освещен таким зловещим багровым, сатанинским заревом... И что мы, домработница да домохозяйка, здесь сделать могли? Только схватить железными клещами эту пышушую чудовищным жаром, рассыпающую длинные, жгущие до кости искры мерзавку за сунуть её в ящик с песком.
Ништо. Мы на заводе "Динамо" тренировались сплав электрон тушить, с температурой горения тысячу двести градусов. А здесь, всего-то было градусов восемьсот.




  Насилу, однако, её сволочь, затушили. Стоим, запыхавшиеся, как лошади в сапе и обе ржем как ненормальные. Потому, как и у Полины Ефграфовны, и у меня все лицо в саже да копоти.




  Отсмеялись, и Полина Ефграфовна мне и говорит: мол, не печалься, девушка, я тебе, Нюрка, непочатый кусок красного душистого мыла "Красная Москва" подарю... и духи, которые поплоше.




  Не подарила.




  Потому как что-то вдруг подхватило меня, как невидимой рукой, да спиной об стропилу и приложило... Очнулась я. Над головой чистое небо. Уж светает. Лежу, ноги и руки крестом раскинувши, и думаю: верно, бутылка из-под молока в кармане у меня разбилась. А она ведь пятнадцать копеек стоит. Убыток прямой.




  Кое-как встала, по частям, да... За поясницу отбитую держусь, оглядываюсь. Вокруг целый завал из ломанного в щепки кровельного леса да сорванных железных листов. А где же Полина Ефграфовна? Вижу, из-под кучи красного битого кирпича, что от рухнувшей печной трубы осталась, коса золотистая торчит.




  Я туда, руками, срывая ногти, раскапываю, кричу, себя не слыша: погодите, Полина Ефграфовна, я вас сейчас откопаю. Откопала. Золотистую, толстую косу, с куском окровавленной черепной кости на ней.




  Ну, дак что...




  Полежала я в Боткинской, куда меня "неотложка" отвезла. Когда окулист меня проверял, мол, не отразилась ли контузия на зрении, я прочитала не только последнюю строчку в таблице, но и то, что под ней мелким петитом было набрано: Наркомздрав РСФСР, Первая Типография Санпросвета. Абсолютное оказалось зрение, да...




  Ну, меня в разведчики и перевели.




  Форму дали, за парту снова посадили... Нам ведь нужно было установить не просто, что летит, куда и на какой высоте, а кто именно летит? А у немца тринадцать типов самолетов, а у нас аж двадцать два... И всех я на память знала. Даже ночью разбуди, расскажу: вот это ХАИ-10, а это ДиС-2. Я же говорила, учиться я страсть как любила!




   Ну вот... да вы пейте чаек-то, пейте. Я еще заварю.




  Наш пост был на Ленинградском шоссе, дом 39. Это рядышком с Водным стадионом "Динамо", куда я перед войной с барами своими ездила на водный праздник в День ВМФ. Да дом этот, я чаю, до сих пор там стоит, ежели его ещё не снесли. Трехэтажный, краснокирпичный, с башенкой, на пересечении Ленинградки и Головинского шоссе... Что ты, дочка, там у того дома делала? На Ленинградке стояла? А зачем? Не поняла... Ну, да ладно. Много я чего в этой жизни не понимаю.




  Да, так вот. Пост наш был не то, чтобы у последней черты... Нет, последняя черта постов ВНОС (это воздушное наблюдение, оповещение и связь) была впереди, у Солнечногорска. Там и поля были прожекторные, для ночных истребителей.
А это был пост уже городской. Смотреть, куда бомбы падают: на завод ли нумер 84 или на мост через канал имени Москвы. За последней чертой мы стояли.




  Поэтому-то поставили туда одних девок, на спокойную тыловую службу.
Не, мы в армии-то и не служили. Подчинялись, да.
Московскому корпусу ПВО, северо-западный сектор. А вообще-то МПВО относилось к ГУВД Моссовета, к НКВД то есть... А что тут ужасного, я не поняла? Да к этому ведомству и пожарные относились, и даже служба ЗАГС.




  Ну и мы, тоже.




  Служба, действительно, была тихая да спокойная. Если не считать того, что за октябрь месяц на Москву было семьдесят два налета, из них тридцать налетов дневных... До того в последние дни октября гады обнаглели, что просто по головам летали: выпустит немец шасси и пикирует на нашу башенку на крыше. Пугает.




  Да нет, не особо... Я больше соседей опасалась. С Головинского кладбища. А что? Кладбище современное, значит, хоронили там без креста да молитвы, не отпетыми... Вот, ночью-то огонечки зеленоватые над кладбищенской оградою и порхали... Лярвы, одно слово.




  Вот, значит, 16 октября эта история и приключилась. Почему запомнила? А день рождения у меня был, аккурат стукнуло мне семнадцать лет. Ну, по документам-то выходило девятнадцать. Я, когда в службу ВНОС записывалась, цифирьку у себя в метрике переправила. А паспорта, сказала, у меня, тюхи деревенской, вовсе нет. Колхозникам не полагается.
Мне тогда и поверили, что мне не шестнадцать, а уже все восемнадцать. И то им в голову не вступило: ежели у меня паспорта не было, то, как же я в ЖЭКТе карточки-то получала? Ну, на хлеб еще так-сяк, можно было договориться, а жиры?




  Да... утро выдалось ясное, за ночь чуть подморозило. Лужи корочкой льда покрылись, да что лужи... Во дворе дома прудик был маленький, ставок для уток. Утки из сараюшки придомовой вышли, по льду скользят, а он под их лапками чуть слышно звенит... тоненько так, тоненько...




  Меня в старенькой шинелке за ночь пробрало до костей. А старшая разведчица наша, Розка Хабибуллина, из новогиреевских татарок, потомственная московская дворничиха, мне вдруг и говорит: Нюрка! Мы тебе от имени комсомольской организации на день рождения ценный презент дарим! И тут же вручает мне, прямо с себя сняв, свой собственный, из деревни Новогиреево  привезенный, необъятный, настоящий дворницкий нагольный тулуп, из романовской овцы. Так мне на сердце тепло вдруг стало... Не из-за тулупа, а потому, что мне никто и никогда, кроме глиняной свистульки расписной, ничего на день рождения не дарил. Да и ту, на моё пятилетие мне ещё батя покойный дал...




  Надела я поскорее свою обнову, стою на балкончике, красуюсь. Хороший тулуп, коротковат только.




  Вижу, снизу подо мной устало бредет по шоссе колонна в серых ватниках. В ЧТЗ (это боты такие, самодельные, на резиновой подошве, из старых автомобильных покрышек выкроенных), с лопатами да заступами. Впереди гордо шествует престарелый стрелок ВОХР, с черными петлицами и знаком "Почетный чекист" на лацкане шинели, в красной муаровой розетке, на манер ордена пришпиленном. Меня на балкончике увидел, остановился. Придерживая фуражку, спросил, далеко ли ещё до двадцать третьего километра? Там окопы копать требуется.




  Я ему говорю, это впереди, прямо за горбатым мостом. И сама спрашиваю, мол, дяденька, а ваши арестанты часом, не разбегутся? Вы же, вроде, за ними один присматриваете? А он рукой машет: да это смирные, бытовики и бывшая военка... Хотя, говорит, один зе-ка вчера мало что не убежал, на фронт собирался. Уж они его потом на вечернем разводе всем лагпунктом стыдили-стыдили...




   Вдруг, слышу, по Головинскому шоссе треск мотоциклетных моторов, и вылетают к перекрестку, прямо напротив нашего дома, три мотоцикла с колясками. А в серых мотоциклах сидят фигуры, закутанные в какие-то тряпки, намотанные на шеи, в серых касках, в шинелях чужого мышиного цвета... (Прим. Это были мотоциклисты 62-го сапёрного батальона армейского подчинения, посланные в обход советских позиций у Химок для захвата с тыла моста через канал. Большая часть из них буквально несколькими минутами раньше свернула с Головинского шоссе налево, через нынешнюю улицу Адмирала Макарова, а тогда Безымянный проезд, и, видя впереди абсолютно пустую трассу, просто потеряв от азарта голову, домчалась по Ленинградскому шоссе аж до трамвайного круга у Сокола, где и была мгновенно уничтожена бойцами заградотряда ОМСБОН НКВД. Видимо, немцы настолько поверили собственной пропаганде о полном разгроме Красной Армии, что, верно, собирались по улице Горького стремительно въехать прямо на Красную площадь. А.В. Исаев.)




  Увидев колонну заключенных, немцы даже ничего делать особо не стали, просто крикнули : Вег, руссиш швайне! И дали пулеметную очередь. Мол, дорогу, пожалуйста, освободите...




  Зеки, как шли, так и рухнули на асфальт.




  А немцы, проезжая прямо по их спинам, повернули было по шоссе направо, в область... Да тут седой чекист наконец-то справился с клапаном кобуры, выхватил наган и начал по немцам стрелять. Я тоже вышла из ступора, заорала "Воздух"! А что мне еще было кричать? "Ой! Мамочка!", что ли?




  Потом рванулась в будку, схватила единственное наше оружие, старенький карабин, успела краем глаза заметить, как побелевшая от страха Розка совершенно спокойным, громким и четким голосом докладывает по телефону оперативному дежурному состав и численность прорвавшегося противника, выскочила снова на балкончик...




  Вохровец уже лежал на спине, весь какой-то изломанный, а вокруг него по белой, сверкающей на солнышке изморози расплывалась черная лужа.




  Я положила карабин на железную ограду балкончика, жму на спусковой крючок... ничего. Насилу догадалась снять оружие с предохранителя. А вокруг меня уж пули воют, стекло разбитое звенит. Райка в будке вскрикнула тоненько, как зайчик, и замолкла. Навсегда.




  Я крепко на оба глаза зажмурилась, бабахнула... а в ответ меня тут как приложило! Будто раскаленным добела ломом шибануло по бедру, аж дух из меня вон. Я вниз тихонько осела, карабин из ставшими непослушными моих рук выскочил и через перила наземь свалился. А немцы снизу зло ругаются по - своему, и, сквозь стальные прутья гляжу, с мотоциклов слезли да наверх к нам вроде как лезть собираются. Обидно им, вишь, стало, потому как один из них уже лежит поперек коляски, руки в сторону откинул да лапти склеил. Ага, это видно я ему, гаду, в бошку влупила. Так ему и надо. А то разъездился тут, понимаешь. Как по Франции!




  Однако, думаю, по всему видно, что тут мне карачун и наступает. Отфорсилась ты, Нюрка, в новеньком тулупе. Обидно-то как. Хороший тулуп-то ведь. Только коротковат малость.




  Да только не судьба мне помереть тогда была... Потому как зе-ка на асфальте не просто лежали, покорные как стадо баранов. Они просто очень  терпеливо дожидались, пока немцы, нас убивая, хоть на секундочку отвлекутся.




  Мне с балкончика хорошо было видно. Поднялся один, чем-то неуловимо на товарища Ворошилова похожий, лопату над головой поднял, замер на секунду, чтобы все его увидали, и скомандовал: Батальон! В атаку!




  "Ура!" уже без него кричали, потому что сзади у него телогрейка крыльями распахнулась. От попавших в грудь пуль.




  Немцы в упор стреляли, люди падали, падали, падали...Но неотвратимо надвигались на немцев свирепо и грозно воющей волной. И эта волна немцев захлестнула... И все стихло.




  Ну а я... да что я...




  Отвезли в госпиталь, в Лефортово. Пуля шерсть от тулупа в рану занесла, началась было у меня гангрена...




  Вышла на улицу уж весной, на трех ногах. Куда мне? Да, не дали пропасть. Зрение-то у меня абсолютное было, я уж говорила, да? Устроили на часовой завод. Нет, деточка, мы тогда не часики делали, а взрыватели. Вот, почитай до конца войны там я и проработала, пока почти совсем не ослепла. А тут и баре из эвакуации вернулись, меня из квартиры по одному месту мешалкой. Правильно. А то, залетела ворона в барские покои.




  Да я не пропала. Сначала на Ленинградском рынке в артели инвалидной примусы паяла, потом в детский садик нянечкой устроилась. Детишек я шибко люблю, да.
Вот, Питера, засранца, после войны раз встретила у "Коктейл-холла" на улице Горького. Стыдить его стала, мол, постригись, сними эти позорные дудочки... Не послушал он меня, а я ведь любя его срамила. Посадили, дурака... Почему за саксофон? Да разве ж за это сажали? Ах, в кино про стиляг видели... Нет, не за саксофон, а за валютные махинации.




  А мне от Моссовета потом вот квартиру дали, к сорокалетию Победы. Живу я здесь...вернее, доживаю.




  Восемьдесят шесть лет, это ужасно много. Думаешь иной раз... Зачем я жила? Для чего? Кому я нужна сейчас?




  Дочка? Да... стыдно сказать. Нет у меня, девочки, никакой дочки. Потому как после войны и так женихов было мало, а уж одноногой-то, куда замуж? Это я себе потом придумала, что вот, есть у меня, вроде, дочка... Вот, и чашки всегда две на стол ставлю, будто она сейчас зайдет... Да вы чаёк-то пейте, пейте, остывает... А вы зачем приходили-то, дочки? Ах, просто так, проведать... Ну, заходите ещё.








  Выписка из отказа в возбуждении уголовного дела.








  Дознанием, проведенном на основании вашего заявления лейтенантом полиции Гюль-Гюль-оглы И.С, установлено, что гражданки Республики Грузия Пиздания и Блядишвилли действительно изъяли по указанному вами адресу принадлежащие вам медали "За оборону Москвы" и "За доблестный труд в Великой Отечественной Войне". Однако, учитывая, что данные предметы не представляют собой никакой материальной или художественной ценности, в действиях указанных гражданок отсутствует состав правонарушения, предусмотренного ст.158 УК РФ.




  Начальник 35 отделения полиции города Мускавабад подполковник полиции Нуисукидзе В.А
_______________________________________________________________
Да, кстати, кончилось все благополучно. Рассказик сей прочитал один авторитетный предприниматель, вороваек быстро нашли, медали бабушке вернули и перед ней извинились... виновных в беспределе даже бить не стали. Просто закопали в подмосковном лесу... зачем убили? никто их не убивал... мы же не звери какие...


Tags: Рассказик
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments