?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Витязи из Наркомпроса
holera_ham
Витязи Наркомпроса.

Пролог в небесах. На земле. И под землей.
1.
Подсвеченные восходящим солнцем, крутобедрые кучевые облака прозрачно изнутри сияли нежно розовым, воистину неземным светом, который кое-где уже сменялся рубиново-алым, лиловым, багряным...
Огромная серебрянно-сияющая туша дирижабля, на борту которого гордо алели заметные издали буквы «СССР В-19» абсолютно бесшумно, словно во сне, парила среди облачных невесомых замков, минуя светящиеся лимонно-желтым ущелья фантастически прекрасных кучевых туч, из которых изредка проливалась короткая сизая полоса дождя.
Но вот воздушные рули летающей машины опустились вниз, чуть по иному запели прозрачные диски винтов, которыми оканчивались моторные гондолы, и дирижабль стал неторопливо, с достоинством снижаться.
Спустя малое время он пробил нижний слой классических Cumulus, от которых, сшивая свободное от всех богов небо со счастливой советской землей, тянулись струи теплого, вызванного по заявке Наркомзема дождя. И за хрустально-прозрачными панорамными стеклами пилотской кабины, по которым слева направо и справа налево метались щетки дворников, открылась панорама красавицы Красной Москвы.
Над ртутно блестевшей полноводной Москвой-рекой, превращенной Каналом имени КИМ из узкой дурно пахнувшей речонки, которую раньше в межень возле Каменного моста можно было перебрести вброд, в главный фарватер Порта Пяти Морей, величаво возвышалась указующая рукой путь в Коммунизм серебристая скульптура Вождя на вздыбившимся под самые тучи ступенчатом мраморе и граните Дворца Советов.
По залитым золотистым керамо-стеклом мостовым неслись похожие с высоты на каплевидных жуков электрические индивидуальные мобили ударников, полярников и прочих и героев труда, вдоль темнеющих полированным красноватым базальтом троттуаров деловито сновали кары такси, среди которых неторопливо двигались продолговатые двухэтажные троллейбусы, непременно везущие счастливых москвичей к пляжам Серебряного Бора.
И куда ни достигал взгляд, везде он встречал приметы новой, молодой и прекрасной жизни! жизни взахлеб, от которой хотелось смеяться и плакать от нестерпимого счастья: и громады новостроек, восьмиэтажных величественных, похожих на дворцы своими колонадами и скульптурными фризами жилых домов, в прекрасных коммунальных квартирах которых живущие дружным коллективом жильцы были навсегда освобождены от мещанского быта, централизованно стирая белье в механических прачечных и получая разработанную лучшими диетологами полезную и здоровую пайкодачу на придомовых фабриках-кухнях; и утопающие в густой кипени цветущих садов уютные школы-интернаты, в которых отданные на пятидневку пионеры воспитывались обществом в духе Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина, избавленные от мелочной опеки случайных биологических родителей; и изрыгающие восхитительно упругие аспидно-черные клубы дымов заводские трубы; и проносящиеся по изогнувшими серые бетонные спины мостам влекомые аэродинамически обтекаемыми локомотивами «ИС» зеленые строчки поездов; и ажурная гиперболическая стальная вязь телевизионной вышки в Останкино, возведенной по проэкту инженера тов. Шухова...
Залюбовавшись на не раз виденную, но от того не менее прекрасную, открывшуюся перед нею панораму, Натка пропустила мимо ушей команду навигатора и немедленно получила строгий выговор:
- Не спать, товарищ Вайнштейн! Три румба влево!
- Есть, три румба влево! Есть, не спать! - и девушка быстро завращала серебристый алюминиевый штурвал. После этого она сделала забавную гримаску и высунула на секунду кончик языка — бе-бе-бе! Вот тебе, задавака!
Стоящий рядом с ней навигатор, высокий, широкоплечий блондин, упругие соломенные кудри которого выбивались из-под украшенного крыльями серебристого шлема, атлетическую фигуру которого тесно обтягивало стального цвета трико, сделал вид, что не заметил Наткиной дерзости. Натка-то прекрасно знала, что он по уши в неё влюблен! Да и сама Натка сейчас себе самой ужасно нравилась: посудите сами! Коротенькая плиссированная юбочка, блузочка такого же, как у навигатора, стального цвета, четко прорисовавшая все Наткины выпуклости, серебристый крылатый шлем, из под которого свисала на лоб прядка цвета воронового крыла... Ну, разве не прелесть? Как можно в такую девушку ...ну, не влюбиться... а хотя бы относиться чуть более тепло, чем просто по товарищески? И Натка не удивилась бы, если бы вечером товарищ навигатор пришел бы к ней с огромным букетом орхидей, доставленных прямо из революционной Бразилии утренним почтовым аэропилом, пригласив её, к примеру, на вечер электронной музыки, исполняемой на терменвоксе волшебными пассами умелых рук самого тов. Термена...
Резкая, дребезжащая трель ввинтилась в Наткин мозг, как шуруп. Что такое?! А, так это же я сама вчера будильник в железный тазик поставила, сонно подумала Натка, чтобы опять не проспать... И тут она окончательно проснулась.
2.
Тучи — сизые, рваные — неслись над самой степью, как-то искоса, слева направо... Ледяные порывы ветра завывали, стонали и плакали, безжалостно трепали давно выгоревший на злом таврическом солнце, выцветший и полинявший, не раз прострелянный и не раз неумелыми мужскими руками зашитый флаг, на котором еще можно было прочитать гордую надпись :«За единую и неделимую Россiю!»
Несмотря на ветер, у выщербленных пулями стен глинобитной халупы, утонувшей в бескрайней степи, словно брошенный беспечной рукой курортницы пятак в Черном море, крепко и смрадно пахло сгоревшим порохом, свежепролитой кровью и черной безнадежностью... Вдали у синеющего ледяного окоема пусть изрядно окороченной, но всё еще жаждущей упиться кровью волчьей стаей опасливо кружились вокруг домишка на своих тачанках мужички-богоносцы, мать иху вперетык, из банд батьки Упыря, иначе же рекомого краснознаменцем комбригом товарисчем Махно.
Пожилой, лет наверное, уже почти и сорока, штабс-капитан Неженцев, с виду какой-то весь домашний и уютный, с печальным геморроидального цвета лицом вечного гарнизонного неудачника-служаки, снял со своей седоватой головы тонно смятую с боков фуражку с малиновым верхом, неспешно вытащил из кармана потрепанного и истертого мундира давно нестиранный носовой платок и несколько нервно обтер им обнаружившуюся под фуражкой изрядную плешь:
- Ну, что-с, господа? Полагаю, надо нам и собираться... Следующую атаку нам нипочем не отбить-с. Нечем-с.
Безнадежно рывшийся среди пустых пулеметных лент, в тщетной надежде отыскать там хоть еще один патрон, юнкер Барашевич, бывый из господ студентов Харьковского Политеха, в свои восемнадцать похожий более на гимназиста-бойскаута, от этих слов побледнел так, что покрывавшие его круглое мальчишечье лицо веснушки проступили так явственно, будто на сорочьем яйце. Потом юнкер вдруг улыбнулся светло и радостно, и, широко истово перекрестившись, прочувственно произнес:
- Слава Богу! Значит, сопромат мне сдавать все же НЕ придется!
Раненный в обе ноги, замотанные пропитанными заскорузлой почерневшей кровью бинтами, и сам почерневший от тщательно скрываемой нестерпимой боли, бессильно привалившийся спиной к стене барон фон дер Фальцфейн одобрительно прищелкнул длинными, аристократическими пальцами:
- Бгаво, юнкег! Это по-нашему, по-гвагдейски! Так дегжать!
Поручик Бекренев зябко повел плечами, на которых чернильным карандашом были прямо поверх выцветшего хаки тщательно нарисованы три погонные звездочки, заботливо снял с черного от грязи и пота воротника барона фон дер Фальцфейна жирную вошь и мрачно подумал, что что-либо держать юнкеру осталось совсем недолго.
- Так что же, господа? - звонким мальчишечьим голосом после минутного тягостного молчания сказал Барашевич.- Потянем, что ли, жребий?
- Зачем же-с? - крайне удивился штабс-капитан. - У меня, старика, грехов на душе много-с... Одним грехом больше, одним меньше... Полагаю, это будет ТАМ все равно-с. Кстати...,- он задумчиво откинул барабан револьвера,- вот и патронов-с у меня осталось аккурат пять штук, на всех хватит-с!
- Почему же пять? Нас ведь четверо? - не понял его юнкер.
- Ну а как же-с? - пожал плечами предусмотрительный и хозяйственный штабс-капитан. - А вдруг да осечка-с?
И очень быстро, с заботливой отеческой нежностью выстрелил юнкеру прямо в лоб. Юнкер рухнул на спину, из крохотной дырки посреди высокого белоснежного лба цевкой плеснула черная кровь. Барашевич сладко потянулся, его левая нога непроизвольно пару раз дернулась, оставляя в грязи неглубокую ямку от каблука, и юноша замер. Навсегда.
- Позвольте мне, господин капитан...,- барон фон дер Фальцфейн протянул к Неженцеву свою тонкокостную породистую руку с черной траурной каймой под побелевшими от потери крови холеными ногтями.
- Да на что же вам, барон, самому мараться-то? - даже как-то обиделся тот.- Позвольте, батенька, лучше уж мне... У меня рука легкая-с...Чик, и готово.
- Не сомневаюсь. Но некотогые вещи мы, багоны фон дег Фальцфейн, издгевле пгивыкли делать сами! - улыбнулся ему, превозмогая боль, гвардейский русский офицер. - Уж не обессудьте...
Вздохнув (мол, ну что с тобой поделаешь!) штабс-капитан протянул свой револьвер рукояткой вперед. Барон фон дер Фальцфейн, чуть слышно застонав, попытался взяться за неё, но промахнулся. Видно было по всему , что ему совсем худо. Но затем барон собрался с силами, осторожно, будто хрустальную, принял рукоятку револьвера из рук участливо глядящего на него Неженцева, вздохнул глубоко, собираясь... Приставил остро пахнущий порохом ствол снизу к подбородку, сказал очень спокойно, без всякого надрыва или патетики :
- Пгощайте, господа! Вы, погучик, были моим хогошим боевым товагищем и вегным дгугом... спасибо вам за все... А я, господин капитан, все же чегтовски гогд, что служил под вашим доблестным началом!
Выстрел выбил из бароновой макушки целое серо-алое облачко мелких брызг и кровавой пыли. Штабс-капитан Неженцев вытер их носовым платком, который еще держал в левой руке, сморщил в печальной улыбке свое покрытое морщинами доброе и усталое лицо, уже нагинаясь и поднимая из разжавшейся бароновой руки револьвер, задумчиво проговорил:
- Ну, одно хорошо! Отмучился, бежняжка-с... Но какова у него была сила духа-с! Ни единой жалобы, ведь ни единого стона-с! А ведь прежестоко от ран страдал-с, я же знаю... Одно слово, гвардион-с. А теперь вы, поручик?
И Бекренев, ожидая выстрела, вдруг увидел, что прямо ему в зрачки заглянул черный револьверный ствол, из которого потянуло такой чудовищной лютой стылостью, что он сжал зубы до скрежета, лишь бы ему не зажмуриться предсмертно...
Но вместо того, чтобы выстрелить ему в лицо, штабс-капитан Неженцев стал произносить вдруг совершенно неуместное, а потому особенно страшное в своей нелепости : Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!
И тут Бекренев, задыхаясь от ужаса, наконец проснулся, весь в ледяном поту, прислушиваясь к скрипу и скрежету довоенных часов с деревянной кукушкою...

3.
А Охломеенко этим утром ничего не снилось. Он проснулся в своем подвальчике на Малой Бронной, во дворе двухэтажного ветхого домишки, от того, что его младшая дочка, четырех лет от роду, опять у него под боком описалась во сне и окатила Охломеенко горячей струйкой от пояса до самых колен его шелковых исподних, цвета несвежей лососины, подштанников...

Глава первая.

«Утро красит нежным цветом...» , или «Утро туманное, утро седое...», или «Хлеб наш насущный дажть нам днесь...»
0.
Если бы сторонний наблюдатель каким-то немыслимым чудом оказался вдруг в Доме-Два (куда сторонний наблюдатель может попасть исключительно под строгим конвоем, и тогда ему уж вовсе не до наблюдательности!) , и очутился бы за спиной стоящего перед высоким окном с кремовыми занавесками невысокого лысоватого человека, в зеленой диагоналевой гимнастерке с красными петлицами, на которой золотились две скромные звездочки, то он, сей досужий наблюдатель — не понял бы ничего.
Ну, стоит некий вполне невзрачный, чуть полноватый, в круглых металлических очках человек и пусть себе стоит, сохраняя на задумчивом лице с острой, клинышком бородкой то участливо-заботливое выражение, какое бывает у неравнодушного врача перед одром умирающего больного.
Ничего бы не мог прочитать сторонний наблюдатель на довольно умном лице старшего лейтенанта ГБ ( что по уровню соответствует армейскому майору) товарища Сванидзе. Да на висящем в кабинете портрете Генерального Комиссара Госбезопасности товарища Ежова можно было гораздо больше увидеть! Там буржуазный лже-ученый Ламброзо просто отдыхает! Прямо таки иллюстративная картинка к монографии: типичный запойный пьяница, ситуационный убийца.
И никто бы не предположил, о чем думает сейчас товарищ Сванидзе, что он ощущает в глубине своей чуткой души...
А ощущал Николай Иванович, в конце длительного и очень плодотворного рабочего дня, заканчивавшегося по традиции Стального Отряда Меченосцев только в восьмом часу утра, глядя на задорно звенящие на повороте к Охотному Ряду (тьфу ты, к проспекту Маркса!) блестящие красным лаком трамваи, и на торопливо спешащий на постылую совслужбу по Большой Лубянке серый разночинный народ, следующее...
Презрение. Искренняя ненависть. Снисходительная жалость... Вот что мешалось в его нежной и ранимой душе.
Ненависть к огромному, ленивому, тупому, жестокому русскому быдлу. Презрение к его долготерпеливой, безгласной, безответной, нелепой планиде. Жалость от того, что мало кто... да что там! Никто из кишащих, как мураши, под его окном людишек еще ничего не знал о том, что такое значит слово «лимит» и что такое «разнарядка по категориям»... А он, Коля Сванидзе, уже знал! И как некий небожитель предвидел незавидный удел многих! И это осознание его ИЗБРАННОСТИ наполняло душу старшего лейтенанта ГБ неким особенным величием... Жаль, понимаемым пока только лишь одним им, Николаем Ивановичем.
Зачем же, скажете вы, испытывал такие чувства Сванидзе к народу, который сытно кормил и сладко поил его, и на страже которого Николай клялся стоять со щитом и мечом, вышитыми золотой канителью на его нарукавном шевроне?
Да, знаете, вот так...
Русский народ напоминал ему пускающего счастливые слюни огромного дебила, богатырско-сильного недоумка, которого сметливые уличные мальчишки из б-го избранного народа надоумили сожрать кусок навоза, обернув тот в яркую конфектную бумажку вульгарного марксизма. Экспроприация экспроприаторов, или грабь награбленное! Это было понятно даже дебильным русским мозгам. Вот и жует теперь через силу обманутый русский богатырь подсунутую ему «конфетку», из обиженных голубых глаз льются горькие слезы, ан поздно! Попался в колесо, так пищи, а беги!
Николай Иванович болезненно поморщился от пришедшей ему на ум великорусской, заботливо сбереженной немцем Далем поговорки. Он продолжал, увы, к стыду своему, думать по-русски... И порою, как русский. Ведь небо и облака, траву и деревья, дорожную пыль и утреннюю росу он впервые увидел именно здесь, так что небо для него — это прежде всего русское небо, и зеленая трава, сверкающая алмазами росы, тоже русская, и все самые главные вещи на свете...русские, увы.
Тогда, выходит, он сам тоже русский? «Мороз и солнце, день чудесный...» Тьфу, мерзость какая. Вбитая в него в русской классической гимназии. Эта мысль его всегда злила. Трава, роса — чушь. Память тела, атавизм сознания и ни черта это не значит. Никакой он не русский. Он анти-русский, он контр-русский. Кстати, о гимназии... то есть о школе... Николай Иванович перетек к столу, пошарил среди загромоздивших крытую зеленым сукном столешницу бумаг...где же это? А, вот оно.
Поднявшись по широкой лестнице, пролет которой был закрыт крашенной в зеленое металлической мелкоячеистой сеткой, дабы ни одна вражина не надеялась уйти, прыгнув в него вниз головою, от карающих пролетарских «Ежовых рукавиц» (придуманных журналистом товарищем Михаилом Кольцовым, в девичестве Фридляндом), Николай Иванович прошел длинным коридором с бесконечным рядом дверей без табличек (кому надо, тот знает, а остальным ни к чему!) , по которому идущие противо-солонь конвоиры с золотым уголком на красных петлицах, постукивая ключами по пряжкам поясных ремней, выводили с допросов последних подследственных. (По пряжкам конвойные постукивали, чтобы идущий им на встречу, по-солонь сопровождающий успел обернуть своего конвоируемого лицом к стене, дабы тот не видел, кого да кого еще водят на допрос ).
Осторожно постучав (что было совершенно излишне и даже аморально! ничего противоестественного настоящий чекист в кабинете товарища увидеть не должен был! Ну, там товарищ водку пьет, ну, подследственную ка-эр, нагнув над столом, раком пердолит... дело-то житейское! увы, сила проклятой интеллигентской привычки! Уж его и на партсобрании за это песочили-песочили...) Николай Иванович вошел в пропахший мочой и человеческим ужасом уютный кабинет.
В углу, опираясь на распухшие, словно бревна, ноги, как видно третий или даже четвертый день стоял на гуманной выстойке подследственный. Как же не гуманной? Ни соленую воду тебе в нос по капельке не заливают, ни половые органы дверью не щемят... Просто стоишь и все. Час, другой, третий... День, другой, третий... Оправляться? Извольте на месте, где стоите. Шнырь подотрет. Говорят, это-то и было самым мучительным,особенно для дамочек... Их еще гуманный Николай Иванович в старательно обгаженный унитаз лицом любил совать. А что? Никакого тебе членовредительства, ни единого синячка...
Хозяин кабинета, меж тем, времени совершенно не терял. Обложившись конспектами, он старательно готовился к семинару по истории ВКП (б).
- А, און, ניק! הי! - радостно воскликнул лейтенант ГБ Ося Тютюкин, в девичестве Удальцов, он же Шпильман.
- И тебе не хворать. - вежливо ответил ему Сванидзе, бросая ему на стол прихваченный из кабинета лист, на котором старательным писарским почерком было выведено сокраментальное «Довожу до вашего сведения, что...»
Шпильман — Удальцов — Тютюкин схватил лист, точно кусок кошерной колбасы, быстро пробежал его своими выпуклыми карими и глазами и недоуменно пожал узкими плечами:
- דו זאלסט נישט פֿאַרשטיין וואָס איר סאַפּרייזד? נאָרמאַל מכשיר! Одна русская свинья пишет всякие гадости о других...
- Обычный? - возмутился Сванидзе. - Да если половина того, что здесь написано, правда... Ты понимаешь, какую вонь тогда поднимут ненавистники нашего дорогого Наркома? Все эти антисемиты?! И это именно сейчас! Перед началом Главной Акции!
- וויי! אַנטי-סעמיטיסם, עס איז אַ ימאַנאַנט שטאַט רוסיש! - философски вздохнул Шпильман- Удальцов -Тютюкин.
- Ты, брат, давай не разводи мне мелкую философию на глубоких местах! Докладывай конкретно, что предпринял! - отрезал старший по званию чекист.
Тютюкин-Шпильман-Удальцов печально вздохнул, в его глазах отразилась вся мировая скорбь семитского народа (любой спаниэль , выпрашивающий подачку, удавился бы от зависти!) и начал докладывать с чувством, и расстановкой:
- באריכט. וועראַפאַקיישאַן פון דעם בריוו צו זייַן אַНаркомпроса קאָמיסיע.- Лейтенант ГБ значительно помолчал и со значением добавил: - Среди них будет и наш человек. Мой человек, если говорить конкретно.
- А сколько всего человек будет в этой ... комиссии? - поморщился Сванидзе. Идея комиссии ему определенно не нравилась. Вот не нравилась и все... Предчувствие?
- Трое. Шкрабы וועינסטעין, און בעקרענעוו אָהלאָמעענקאָ.
Сванидзе наморщил высокий, переходящий в лысину лоб:
- Вайнштейн? Она что же, еврейка?
Удальцов-Тютюкин-Шпильман пренебрежительно махнул рукой:
- אבער אָפנהאַרציק קאָמסאָמאָל, טעסטעד כאַווער א! דאס מיידל איז גראָב מאָנגרעל! איר מוטער איז רוסיש, אָבער, דער עמעס פאטער פון דעם איד.
«Ишь ты, грязная, говоришь, полукровка... А сам-то ты кто? Чьих будешь?» Чистокровный ашкенази, Николай Иванович полагал иных аидов не совсем уж и аидами, если вы меня правильно понимаете.
- Ну, с комсомолочкой мне понятно... а остальные?
Шпильман-Удальцов-Тютюкин презрительно скривил свои полные алые губы, похожие на насосавшихся кровью пиявок:
- Один будет из БЫВШИХ. Пришипился, как мышь под веником. Мы его думали подмести к «Весне», но ... А второй и еще лучше. До Октябрьского переворота он служитель культа, прикинулся нынче сельским учителем. Впрочем, он действительно преподавал в своей, как это... а! церковно-приходской школе. Во всяком случае, оба будут смотреть Вайнштейн в рот, дабы им не припомнили старые грехи. Все будет абгемахт! Неожиданностей не будет!
... Но не знал пламенный чекист, что в России неожиданности имеют закономерную привычку случаться...