?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Витязи из Наркомпроса (продолжение-2)
holera_ham
2.
Бекренев стоял, упершись плечом в резную штакетину забора, и совершенно бездумно, как велит чань-буддизм, освободив свою душу от боли, горя и забот, смотрел, как восходящее солнышко окрашивает оранжевым стволы величавых корабельных сосен, тихо, словно неумолчный прибой, ритмично шепчущих о чем-то давнем и дорогом своими вершинами в звенящей синей вышине...
Погружение в отрешенность сознания получалось у него плохо... Он ведь помнил! Как еще вчера... каких-то двадцать лет тому назад, в эту пору туго звенел на поляне лаун-теннис, как весело перекликались нарядные дачники — все эти вырядившиеся в простонародные косоворотки и шаровары университетские преподаватели, врачи да молодые помощники присяжных поверенных, приехавшие из Первопрестольной в дачное Ильинское со своими цветущими, точно розы, дамами всеми фибрами ощутить, как смолой и земляникой пахнет темный бор...
Он и сам, студентом Университета, со товарищи приезжал дачным ускоренным в эти прекрасные места! Звенели гитары, звучали песни, смех... Лились стихи и пенное пиво... Они были молоды и счастливы! Где же теперь они, где все?! Иных уж нет... а те, далече... Кто в Париже, а кто и на дне Балаклавской бухты, с привязанной матросской рукой баластиной на ногах. Стоят они там, на песчаном дне, а подводное течение плавно качает их скелеты...
Раздумья Бекренева прервал полусумасшедший сосед-зимогор, обросший диким волосом поэт Машковский.
- Гутен морген!- грустно пошутил Бекренев.
Увидев Бекренева, Машковский замахал руками, заговорил быстро и горячо, бессвязанно продолжая бесконечный спор с невидимым собеседником:
- … еврейство торжествует… Вот она, ненавистная им Россия, лежит и стонет под пятой самодержавного Кагана – Кагановича… на месте великой православной страны раскинулась еврейская советская империя колхозов и комбинатов. Все теперь здесь наше!! – торжествует проклятый наглый жид…
Бекренев испуганно огляделся — не слышит ли кто? Правда, сейчас не двадцать второй год, когда за единое слово «жид» по ленинскому декрету человека объявляли вне закона и без рассусоливаний ставили к стенке... Однако же, береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет!
Схватив железным хватом несчастного безумного поэта ( у которого на глазах чекисты самой правильной коммунистической национальности в восемнадцатом расстреляли, предварительно изнасиловав, взятых в заложники жену и троих детей, девочек восьми, пяти и трех лет... впрочем, детей чекисты могли бы и не стрелять. Они и так к тому времени были уже мертвы...) за плечо, Бекренев забросил юродивого во двор дачи и сказал ему тихо и значительно:
- Иван Иванович! Ну что же вы? Анна Петровна вас повсюду ищет! Она же вас за какао «Нестле» для дочек послала, а вы всё свои сонеты сочиняете? Скорей бегите уже в магазин к Манташеву...
Безумные глаза поэта стали вдруг вполне вменяемыми, до краев наполнившись слезами и надеждой:
- Правда?! Ох, что же это я, в самом-то деле... Побегу, и вправду я что-то зарапортовался! Валерий Иванович, приходите к нам сегодня на чай, Аня варенье сварила ну просто изумрудное, ваше любимое, крыжовниковое...
И Машковский дробной рысцой побежал в сторону райкоопа, в котором классово чуждое какао «Нестле» не водилось вот уже добрых два десятка лет...
Грустно посмотрев ему вслед, Бекренев поправил пенснэ и двинулся в сторону низкой деревянной платформы, к которой с минуты на минуту (точнее, через четыре минуты сорок шесть секунд) должен был прибыть пригородный на Москву. Во всяком случае, так было написано в расписании движения. Впрочем, на дровяном сарае тоже было кое-что написано, а там дрова лежат.
Осторожно ступая по влажному от росы синему песку дорожки, Бекренев споро вышел на осыпанную конскими яблоками пародию привокзальной площади. Около киоска «Пиво-воды» уже толпился поправляющий отнюдь не кисловодским нарзаном пошатнувшееся после вчерашнего здоровье пролетариат. Бекренев, не поворачивая головы, прошел мимо короткого хвоста очереди, сопроводившей его презрительным, сквозь зубы шипением — ба-а-арин...
Раздался далеко разнесшийся в свежем утреннем воздухе звон колокола у переезда, по которому неторопливо шествовал на озеро красногалстучный строй .
«Пионэры..., - тепло подумал Бекренев. - Идите вы в жоппу, пионэры!»
... Откуда паровоз вылетел, Бекренев сразу не понял. Но командирским взором охватил все сразу: испуганных мальчишек на переезде, перекошенное лицо дежурного в красной фуражке, мчащийся из-за резкого поворота тендером вперед резервный паровоз — а когда паровоз таким образом едет, то пыль угольная летит машинисту с тендера в лицо, и он в своей рубке мало что видит...
И Бекренев понял: ничегошеньки он сделать не успевает. Да и надо ли? Ведь между взрослым гадом и юной гадиной разница, в общем и целом, не велика? вырастут эти пионэры, и будут, как их старшие товарищи, расстреливать да насиловать...
А предавать своих отцов они и так уже готовы! «Будь готов! Всегда готов!»
Пусть их.
Бекренев понял, что ничего изменить он уже не успевает.
Вздохнул. И рыбкой прыгнул вперед, под гремящие колеса, сбивая с рельсового пути пионэров, как кегли в кегельбане...
3.
Последним, кто покинул свой кров в это летнее утро, был о. Савва, в миру же гражданин Охломеенко Савва Игнатьевич, в недавнем прошлом бывший лишенец, однакоже благодаря Сталинской Конституции ныне восстановленный во всех гражданских правах, в том числе праве быть избранным да хоть бы и в самый Верховный Совет Союза ССР.
Произошло это относительно позднее появление из чрева земного на свет Божий не токмо от того, что жил от места своего нынешнего мирского служения о.Савва ближе, чем иные наши герои, а вследствие его, по словам матушки Ненилы Васильевны, завсегдашней копошливости.
Проснулся-то он спозаранку: переодел описавшую его, да так и не проснувшуюся малую, переоделся сам, решив, что ложиться уж поздно, смотался до керосиновой лавки Нефтесиндиката, отстояв совсем по утру коротенький, всего-то часика на полтора хвост, затем перехватил у трамвайной остановки молошницу, приехавшую из далекого подмосковного Теплого Стана, и для почину за недорого купил у неё и молока, и деревенского творога, забежал по дороге в булошную, прихватив там свежего ситничка, затем уж метнулся к себе в подвальчик, заварив для просыпающихся чад кастрюлю каши...
Что же, спросите вы, делала в это время матушка Ненила? А спала. Она всю ночь зарабатывала для семьи хлеб насущный, срочно перетолмачивая на великорусский для Бюро Переводов НКВТ какие-то технические каталоги с немецкого, а для супруги благодетеля-застройшика, пустившего их пожить  из чистой милости в свой сырой да темный подвал- любовный роман с французского.
Зря, что ли, девица Ненила в свое время закончила епархиальное по успеваемости да прилежанию первой ученицей, увенчанной большим бантом «с шифром» Августейшей Попечительницы, да вдобавок получила из архирейских холеных рук  Похвальный Лист с золотыми буквами? Вот, правильно говорила матушка-настоятельница: девочки, учитесь старательнее, ибо лишних знаний не бывает! Казалось бы, зачем немецкий да французский будущей провинциальной мелитопольской попадье? Ан, вот языки-то и пригодились.
Поскольку же оставшийся ныне без места (бывшему служителю культа не место в советской школе!) о.Савва , всю их семейную жизнь бывший не только надежей и опорой, но и кормильцем, возможности зарабатывать денежки был лишен... Нет, черного труда о.Савва вовсе не чурался, ибо даже Сам Господь ремеслом плотницким в Галилее отнюдь не брезговал... Да надорвал о. Савва свою могутную спинушку, подставив её под рухнувшее в недобрый час бревно, как на грех, придавившее оплошного, совершенно незнакомого ему мужика. Мужика-то о.Савва спас, а себя мало что не погубил.
Хуже того, теперь ничто, тяжелее ложки, поднимать ему докторами было строго заборонено.
Счастье о.Саввы, что в Наркомпросе вдруг открылась вакансия разъездного инспектора. Стаж-то педагогический у гражданина Охломеенко на третий десяток пошел! Ибо преподавал он в своей школе чистописание, арифметику, географию с природоведением да отечественную историю, а по воскресеньям — Закон Божий и духовное пение.
Чесно говоря, в семинарию юный Саввушка шел именно затем, чтобы и стать, собственно, народным учителем. Была такая возможность: окончив курс, сан не принимать, как поступить в свое время планировал сам Сталин (да выгнали его, пришедшего на экзамен по гомилевтике на руках, и с экзамена, и из семинарии).
Однако же матушка юного семинариста Саввы стояла на коленях, дабы не рушил он род священнический, который непрерывно прослеживался в приходских книгах со времен царя Бориса Годунова. Не ослушался родительницы уступчивый Савва, и стал он нести народу православному тот самый опиум... А что такое опиум? Лекарство это, обезболивающее. От нестерпимой боли, от которой умирают. И мотался ненастными осенними ночами о.Савва по бескрайним степям, исповедывая да причащая умирающих, венчал и крестил, исповедовал чужие грехи, даруя с Божьей помощью покой исстрадавшимся душам.
Его же страданий не видно было никому...
Как там у Некрасова, помните ли? «Ценой, которою священство покупается...»
А что за цена-то? Обычная. Хочешь сан принять? Тогда быстрее, семинарист, женись, а нет, так принимай постриг.
Вот и поехал Саввушка со други своя, иными семинарскими выпускниками, на смотрины епархиалок, похожих друг на дружку, как матрешки: этакие  все, как одна, румяные, щекастые да тугие, как налитые соком малороссийские вишенки — ущипни, так спелым соком брызнет!
Просто глаза разбегаются... И быть бы Охломеенко женатому на одной из этих аппетитных малороссийских Оксан, которые к сорока годам превращаются в горластых разбитных теток, которым похрену, на котором боку у тебя сегодня епатрахиль, но увы! по семинарской привычке забежал он за сарай, чтобы выкурить в кулак самокрутку, свернутую из оторванного кусочка «Епархиальных ведомостей» да набитую ядреным хуторским самосадом...
И увидал там, в уголочке, горько рыдавшую страшную, как карамора, ужасно нескладную голенастую девицу, крепко прижимавшую к тощей груди Похвальный Лист с золотыми буквами, насквозь промокший от слез...
«Что же? - подумал добрый Савва, - морда у неё верно, что овечкина, да ведь дуща-то человечкина? Не пропадать же ей, в самом-то деле?» Да и женился на бесприданнице, сироте Нениле.
Да и как бы не прогадал. Женой она оказалась очень хорошей: колотила Савву не чаще двух раз в седьмицу. И каждый раз не из злобы, но токмо исключительно по делу.
Жалко только, что не дал им Господь своих детишек — базедова болезнь какая-то у Ненилы Васильевны обнаружилась. Откуда же стал о.Савва многодетным отцом? Господь послал. Революция да Гражданская война обильно плодила все новых да новых сирот...
Однако же, сам-семь жить было довольно таки напряжно, потому как чада кушать хотели с пугающей регулярностью. Да и одеть-обуть ребятишек надо, не все им «голым попом» по улицам сверкать.
Так что за подвернувшуюся вакансию Наркомпроса о.Савва ухватился обеими руками, да как на грех...
Прямо с утра не заладилось!
Сначала младшенькая, протягивая ему на вытянутых рученках миску с кашей («Посалуй, батюска!») опрокинула её себе на голову. Отмыв и успокоив девочку, о.Савва уловил запах паленого, но было поздно: старшая дочка, вознамерившаяся было без спросу погладить батюшкины единственные штучные, довоенные брюки, прожгла их на неудобносказуемом месте.
Успокоив и вытерев слезы старшему ребенку, о.Савва извлек из кипящего борща резиновый мячик, который туда для навару положил средний сынок.
Наконец, всех умыв-накормив-обласкав, о.Савва уже положительно направился на службу, как во дворе увидал девчушку, рыдавшую в три ручья.
Выяснив, что её беленького котеночка злые уличные мальчишки швырнули в дворовую выгребную яму, о.Савва полез киску из назема вытаскивать, да оступился и провалился в зловонную жижу мало не по чресла...
От сна востав, благодарю Тя, Святая Троице, яко многия ради Твоея благости и долготерпения не прогневался еси на мя, лениваго и грешнаго, ниже погубил мя еси со беззаконьми моими; но человеколюбствовал еси обычно и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси, во еже утреневати и славословити державу Твою. И ныне просвети мои очи мысленныя, отверзи моя уста поучатися словесем Твоим, и разумети заповеди Твоя, и творити волю Твою, и пети Тя во исповедании сердечнем, и воспевати всесвятое имя Твое, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Глава вторая.
Странная компания.

1.
Баюкая ноющую, как больной зуб, замотанную в белоснежный бинт и заботливо подвешенную на такой же марлевой косынке, перекинутой через шею, Натка, как голодная тигра в Зоосаде, свирепо сверкая глазами, прохаживалась взад и вперед по бесконечно-длинному Наркомпросовскому коридору, увешанному идеологически выверенными педологическими плакатами, вроде «Ребенок это не сосуд, который нужно до краев наполнить бесполезными и бессмысленными буржуазными знаниями, а факел, который нужно зажечь своей пламенной любовью к коммунизму! Н.К. Крупская» .
Единственное, что её отличало от дикой кошки, было то, что Натка в ярости не хлестала себя по бокам полосатым хвостом, за отсутствием такового.
Предплечье девушки тупо ныло и временами там что-то дергало: хирург, на живую нитку, без обезболивания, шившая Натке рану, с сомнением все качала ученой своей головой, брюзгливо отпуская сквозь потемневшие от никотина зубы непонятные, но, как видно совершенно нецензурные словосочетания, типа «нервус тригеминус»... Это Натка-то нервус? Да у неё нервы комсомольские, ровно как стальные канаты!
(Прим. авт. - в словах врача нет ничего оскорбительного или тем паче неприличного, сие означает, всего лишь, что у пациента видимо, серьезно задет тройничный нерв)
Руку дернуло еще разок, будто от запястья до плеча мгновенно проскочила короткая, но ослепительная молния резкой боли.
Натка зашипела сквозь зубы: вот засранец малолетний! Испортил-таки ей начало первого в её жизни трудового дня.
Одно хорошо: в приемном покое участливая медсестра, пока штопали самоё Натку, замыла ей холодной водой пятна крови на платье и заштопала порезанный рукав. А то хоть на улицу не выходи: и платье грязное, и глаз подбит, и ноги разные... В смысле, на левой ноге Натки был белый прогулочный брезентовый тапочек, аккуратно вычищенный зубным порошком, а на правой — такой же брезентовый, но парадно-выходной черный, так же аккуратно зачерненный печной сажей. Спасибо Арчибальду Арчибальдовичу, храппаидолу. Вывел из себя так, что Натка сунула ноги, не посмотрев, во что именно... А так как тапочки были абсолютно одного фасона, то она враз и не почувствовала. А потом уж было поздно.
Пришлось-таки Натке урезонивать распоясавшегося хулигана, да тащить его в околоток... Где суровый участковый милиционер участливо поприветствовал юного разбойника:
- А, Маслаченко! Здравствуй, здравствуй, голубь ясный. Ну что, достукался?
- Здравствуйте, дядь Стёпа! - солидно ответствовал задержанный.- А я чо? Я ничо...
- Ты у нас завсегда «ничо». Сколько лет тебе уже стукнуло, ась? Тринадцатый пошел? - участковый дядя Стёпа участливо цыкнул зубом. - Эх, брат, ну ты и влип. По новому Уголовному законодательству ты теперь несешь ответственность за тяжкие насильственные преступления наравне со взрослыми... Так что светит тебе впереди не иначе как солнечный Магадан, столица Колымского края!
- Какой ещё Магадан? Зачем Магадан?- испугалась Натка. - Я думала, вы его просто пожурите...
- Да ты что? - пожал плечами, обтянутыми ослепительно-белой гимнастеркой, милиционер. - Тут «пожурите» уже и не пахнет... Видишь, как он тебя приголубил? Непременно ведь в печень тебе целил, оглоед, да ты, дочка, удачно рукой прикрылась... Нет, тут корячится чистая часть г, статьи 136 УК РСФСР, покушение на убийство, с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление, а именно разбой... До десяти лет. Общего режима.
Натка, старательно зажимавшая прорез, чтобы не обляпать темно-красным отмытые до яичной желтизны милицейские полы, охнула, в душе выругала себя самым страшным ругательством, которое только знала («Троцкистка придурошная!») и решительно наврала:
- Товарищ милиционер! Все не так было! И... Руку я себе сама порезала, гвоздем...
- Гвоздем, говоришь? - дядя Степа лукаво прищурился. А потом сказал очень спокойно и очень грозно : - А ты, девушка, в курсе дела, что сейчас призналась в совершении тобой преступления против правосудия, а именно в заведомо ложном доносе? Статья 95 УК РСФСР, пункт два, заведомо ложный донос органу судебно-следственной власти или иным, имеющим право возбуждать уголовное преследование должностным лицам, а равно заведомо ложное показание, соединенное с обвинением в тяжком преступлении... до двух лет лишения свободы. Ну как, ты готова? Оформляем протокол?
Натка испуганно затрепетала... Потом посмотрела на задержанного ею хулигана, который был таким сопливым, тощущим, немытым, неухоженным, жалким и неприкаянным, утратившим после грозных слов дяди Степы весь свой кураж и наглость... Что у Натки защемило сердце. Пропадет он в тюрьме...
- Да, я согласна., - низко опустив победную голову, пролепетала девушка. - Пишите ваш протокол...
- Ну, Степанов, что тут у тебя? - в дежурную часть бодрым шагом вошел представительный, седовласый милиционер с двумя большими звездами на краповых петличках.
- Товарищ директор милиции! - начал было бодро докладывать вытянувшийся в струнку участковый, но большой начальник махнул ему рукой:
- Отставить, товарищ старшина... Доложите кратко.
- Есть, товарищ Бойцман! Вот, шпанка сявый залепешил тут скок, а терпила на себя одеяло тянет...
Бойцман исподлобья полоснул на Натку пронзительным взглядом, будто рентгеном просветил насквозь:
- Всё наш советский гуманизм. Терпим, жалеем, стараемся правонарушителя по головке гладить... А иных по этим головкам надо бить и бить! (Прим. автора. Подлинные слова начальника МУРа, 1937). Ладно. Не хочет потерпевший справедливого воздаяния преступнику — это его право. Вы, гражданочка, свободны... Степанов, вызови ей «Неотложку». А ты, шкет, куда намылился, а? Не торопись. Мы тебя сейчас сначала отпрофилактируем. По полной программе, со скипидаром и патефонными иголками!
... Когда напрасно и безнадежно упиравшегося правонарушителя утащила за руку решительная и неумолимая, как Немезида, милицейская девушка из Комиссии по делам несовершеннолетних, старшина Степанов доверительно сказал Натке:
- Это хорошо, что вы законный ход делу давать не захотели... Пропал бы мальчишка на киче. Жалко! Я-то ведь его покойного батьку хорошо знал: мы оба-два с ним в восемнадцатом в Красную Гвардию записались, только его потом в РККА на фронт послали, а меня в РКМ, жуликов ловить.
- А у мальчика отец что, умер? - преодолевая тошноту и головокружение от кровопотери, пролепетала побледневшими губами Натка.
- Да, погиб...
- Враги? Интервенты?
Степанов только рукой махнул:
- Да куда там... Батька его на «Серпе и Молоте», бывш. Гужона, сталеваром у электропечи старался. Ну, понятно, «Догнать и перегнать!», «Пятилетку за три дня!». Печь-то и перегрузили. Как она ху... э-э-э, разрушилась, старшего Маслаченку только по сапогам и опознали. Сапоги у него знатные были, на двойном ранте, с подковками... На свадьбу себе их строил! Я ведь у него на свадьба шафером и был, ага. И вот что забавно? Все сапожные подковки, что удивительно, абсолютно уцелели. Я дружка своего потом и хоронил, нес его в закрытом гробу... А гроб у него ле-е-егкий был, да... Навить пустой?
- А что же , - удивилась Натка, - вы вот сына своего друга, неужели бы и вправду посадили? Или вы его пугали?
Дядя Степа Натку не понял:
- Пугать? Зачем? Что я, пугало, что ли? Конечно бы, посадил. Потому что советский закон — есть советский закон. И нарушать его ты никак не моги. Вот.
... Раздумья Натки прервала пергидролевая секретарша, высунувшая свою кудрявую голову из приоткрывшейся двери:
- Товарищ Вайнштейн? Ну где же вы там бродите? Мы вас уже все обыскались... проходите скорее, вас ждут!
Донельзя удивленная Натка, почему-то не заметившая, что её вообще кто-либо искал, прошла через обитые черным дермантином высокие двери.
В приемной, напротив секретарского стола, на котором возвышалась блестевшая лаком черная пишмашинка и громоздилось семнадцать телефонов, на неудобных стульях с высокими спинками сидели двое глубоких стариков, лет сорока каждый.
Один из них, над которым вознесся портрет Наркома тов. Луначарского, являл собой тип подлинного старорежимного интеллигента, глубоко презираемого Наткой: слабого, вялого, нерешительного, склонного к истерикам и рефлексиям... Одетый в потертое летнее пыльниковое пальто (отчего-то с оборванными пуговицами), в мягкой летней шляпе, интеллигент внимательно смотрел сквозь совершенно чеховское, какое-то трогательное пенсне с треснувшим левым стеклышком на Наткины, обутые в разные туфли, ноги... Натка вспыхнула стыдливым румянцем... На себя бы лучше посмотрел! Было похоже, что интеллигента совсем недавно кто-то взял за задние ноги и долго волочил по проселочной кремнистой дороге.
- Вы, товарищ, случайно, не под лошадь попали? - от тщетно подавляемого смущения по-хамски съязвила Натка.
- А? Извините, девушка... Я задумался. Не расслышал ваш вопрос...,- ожидаемо промямлил интеллигент.
- Говорю, под лошадь, что ли, попали? И я не девушка!- гордо отрезала Натка.
- Очень жаль, что вы не девушка. - скорбно покачал головой интеллигент.- А попал я... и ведь, действительно, попал! Не под лошадь только, а под паровоз, увы...Как у Льва Николаевича Толстого историйка вышла.
- В Анну Каренину решили поиграть? - продолжала, неизвестно почему, язвить Натка.
- Да нет, как в «Азбуке»...
Натка непонимающе вздыбила мохнатые бровки. Училась читать она по «Азбуке октябрёнка»: А- Активист, Б- Барабан, К-Коммунист, С... думаете, Сталин? Слет.
За море синеволное,
за сто земель и вод
разлейся, песня-молния,
про пионерский слет.
(Прим. авт. Ужасный 1937 год, культ личности, ага)
Тут подал голос второй старик, сидевший под плакатом «Защитим наших детей!». На плакате похожая на Бабу-Ягу зловещая старуха тащила упирающуюся светлокудрую пионерку к церкви, откуда махал кадилом противнейший толстомордый поп.
- Это, сударыня, не имею честь быть вам представленным, гражданин имеет в виду рассказ из «Азбуки» графа Толстого: там девочка с грибами переходила железную дорогу, да на путях корзинку-то и рассыпала. Ей кричат : «Брось грибы!», а девочке слышится : «Собирай грибы!». А тут, как на грех, и поезд идет! Машина свистела, свистела, да на девочку-то и наехала...
- И что же? - ужаснулась Натка.
- Это, сударыня, не имею честь быть вам представленным, хражданин имеет в виду рассказ из «Азбуки» храфа Толстого: там девочка с хрибами переходила железную дорогу, да на путях корзинку-то и рассыпала. Ей кричат : «Брось хрибы!», а девочке слышится : «Собирай хрибы!». А тут, как на хрех, и поезд идет! Машина свистела, свистела, да на девочку-то и наехала...
И незнакомый мужчина с бородой ласково и добро вдруг улыбнулся Натке, будто родной...

2.

Ошеломленный (так, будто и впрямь ему австрийский драгун вновь врезал палашом по каске, сиречь по шелому), оглушенный, потрясенный до самой глубины души Бекренев сидел и тупо молчал... Ничего перед собой уже не видя, не слыша он повторял, пробуя созвучия на вкус: «Вайнштейн... Её... Нет, ЕЁ! зовут Вайнштейн! Вайн — это пьянящее, дурманящее красное, как кровь вино... Штейн, это камень — прозрачный, винного цвета, драгоценный смарагд... Вайнштейн! ЕЁ зовут Вайнштейн...»
Когда он впервые увидал ЕЁ — это был как удар грома! Маленькое, сердитое и злое, взъерошенное как воробей, черноволосое волшебное чудо...
Её лицо — тонкое, чувственное, с алыми зло изогнутыми губами, было так нестерпимо прекрасно, что Бекренев, дабы не не умереть от сердечной муки тот же час, отвел от него свой взгляд и стал смотреть на её волшебные,крохотные, как у куколки ножки, отчего-то обутые в весьма оригинальные, разноцветные, как у Коломбины, башмачки.
Потом она что-то спросила у него: божественный, прекрасно мелодичный голос! А он, как полный crétin, не находя слов, ответно что-то мямлил невпопад внезапно охрипшим голосом...
Ах, если бы было можно вернуть это мгновенье! Ведь впечатление о человеке складывается в первые десять секунд знакомства...
Но Бекренев все же надеялся. Он всегда верил в чудо: и тогда, когда погибший потом на Перекопе штабс-капитан Неженцев уже навел ему в лоб наган, да за секунду до выстрела вдруг раздался лихой разбойный посвист донских казачков отважного белого партизана генерала Барбовича, разнесших вдребезги, порвавших в клочья и изрубивших в песи сеятелей и хранителей, мужичков-богоносцев, мать иху враскоряк, и даже тогда, когда перед его лицом уже сверкали раскаленно-белые, со снопами летевших из-под них огненных искр паровозные колеса...
Но увы. Длить беседу, в которой Бекренев уж постарался бы показаться Ей блестящим остроумцем, какие, верно,только и нравятся таким девушкам, как Она, им не дали, пригласив некстати в кабинет начальника Госинспекции Наркомата...
Бекренев мало что слышал из того, что выговаривала им толстая, неопрятная тётка, своими выпученными глазами похожая на покрытую волосатыми бородавками жабу. Уловил лишь, что тетке не нравилось, что они все трое так неряшливо одеты... Что значит неряшливо?! ОНА одета вовсе не неряшливо, а очень стильно. Тип парижского apache... Только еще для чистоты образа не хватает «перышка», выкидного ножа, в сумочке... Опа. Накаркал.
Из темной матерчатой сумки, которую Она крепко сжимала в своих изящных ручках, вывалился, прорезав ткань, классический puukko – с деревянной рукояткой, прямым клинком и скосом обуха («щучкой»), отточенный до бритвенной остроты, тот самый, о котором Есенин писал своей маме:
…И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой пьяной драке
Саданул под сердце финский нож…
- Это не моё! - растерянно произнесла прекрасная Вайнштейн.
Бекренев болезненно поморщился – ну разумеется, не Её! Такие девушки не носят в авоськах финские ножи. Их удел, это изящные дамские « браунинги » с перламутровыми накладками на щёчках, например М1906 или вот, к примеру, « Баярд -08», 25-го калибра, в крохотных сумочках, предназначенные для отстрела бродячих собак и излишне навязчивых кавалеров...
Между тем покрасневшая, как маков цвет, девушка попыталась задвинуть нож черной туфелькой под стол...
- А ну, не мусорить тут у меня! - грозно рыкнула начальствующая дама и продолжила:
- Вернемся к нашим баранам... Товарищ Бекренев!
- И-И-ЙЯ! - от испуга вскочив по стойке смирно, по армейски четко и громко отвечал несчастный ...
- Ой, не да орите вы так, ради бога...
Краем глаза Бекренев отметил, что сидящий обочь его бородач болезненно поморщился: хрех это, упомянать всуе имя Хоспода твояго!
- Подайте, пожалуйста, вон ту папку... Да, эту, с надписью « Барашевская опытная образцово-показательная школьная коммуна при ТемЛАГе ГУЛАГ НКВД »... да, она самая... Прочтите нам документ номер один.
« Дорогие тёти и дяди Наркомпрос. Пишет Вам девочка Аня Керстновская. Я очень виноватая перед Советской Властью потому когда у нас умер Папа и я очень хотела кушать и ходила вдоль дороги к току и собирала зерно которое сыпалось с машин и мне дали всего три года по смягч. абстоятельству потому что я расхищала Социалистическую Собственность не из анбара а с дороги. И когда меня судили товарищ Судья спросила сколько мне лет я говорю одиннадцать а она мне говорит ну ничего скоро двенадцать в лагере подрастешь. И меня из Шацка повезли и мама дала мне в дорогу вареных яиц которые привезла на колхозном рынке продавать и чему я была очень радая потому что в тюрьзаке давали одни крапивные щти безхлеба. А в Рязани нас погрузили с другими тетями в товарный вагон и повезли а я говорю охраннику Дядя открой погулять хочется а он надо мной смеется.
А здесь в Барашево мне хорошо. Но вот што: мы сдесь все запаршивели даже до коросты и убедительно просим вас прислать нам мыла. И еще нас тут бьют.
И еще прошу не назначать меня кольцевиком ходить на почту в Озерный это пятьдесят километров туда сюда я не успеваю уроки делать.
Будьте сдоровы. И скажите моей маме что я покуда жива.
И еще зделайте так чтобы санобработку вновь поступающих девочек не проводили мужчины-козлы насильно которые делают нам очень больно в писе. Низко вам кланяюсь.
Аня Керстновская. » (Прим. автора. РГГА, ф. 668, оп.1, д.444, лд.17)
Строгая начальница обвела оловянными глазами притихшую в кабинете компанию и грозно спросила:
- Ну, что вы об этом думаете?
Бекренев, с трудом сглотнул душащий его комок, прохрипел, выталкивая ледяные слова:
- Это... мерзость...
При этом он лихорадочно вспоминал, где зарыл тщательно упакованный в промасленные тряпки принесенный с Гражданской свой верный наган.
- Вот! Именно мерзость! - радостно подхватила начальственная дама. - Очень рада, коллега, что вы меня понимаете! В письме- ошибка на ошибке! Да кто у них в школе литературу преподает? Вот, предписываю вам троим, составить комиссию Наркомпроса и отправиться немедля в поселок Барашево Темниковского района Мордовской АССР, с целью проверить состояние дел в тамошней школе-интернате... и вообще... идите, идите, я очень занята...