?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Витязи из Наркомпроса (продолжение-7)
holera_ham
Глава шестая. Прогулки по тонкому льду.

1.

Следующим утром Натка заявилась в Наркомат в половине восьмого утра. И с немалым удивлением на садовой, с гнутой спинкой лавочке перед входом увидела ожидающих её по прежнему глядящего букой Бекренева и благостно поглаживающего бороду Савву Игнатьевича.
- Вам что, дома делать нечего? - глядя в упор на надутого, точно мышь на крупу, своего недруга, сердито спросила Натка.
- А чего мне делать дома-то? - пожал плечами Бекренев. - Жены и детей не имею, завтрак мне готовить охоты нет... Вот думал, сперва в наркоматской столовой нашарап покушать, а потом перед началом занятий в библиотеке посидеть. Тут, сказывают, знатная библиотека...
«А! Так он не женат...»- неожиданно тепло подумала Натка. «Это многое объясняет! То-то он какой-то такой весь неухоженный, жалкий...» И тут же девушка оборвала себя. Какое ей дело до семейного положения чужого несимпатичного, пожилого мужчины?... Ну, скажем, правда, не совсем уж такого и пожилого... И лицо у него такое загадочно-романтичное, со шрамом ... И задница этакая крепкая, спортивная... Тьфу ты... Не о том ты думаешь, Натка. К тому же он явно чихать на тебя хотел, уродина ты костлявая.
- А вы, Савва Игнатьевич...
- А меня моя супружница из дома пинками выставила-с! Иди, говорит, батька, и усердствуй! Не моги придти на службу после своего начальства! Лучше ты его подожди, чем начальство тебя...
Махнув рукой на таковой нездоровый лоялизм, попахивающий буржуазным чинопочитанием, Натка со своими сотрудниками отправилась в Бюро пропусков. К её немалому изумлению, там через полукруглое окошечко, прорезанное в стене, ей выдали совершенно роскошную, пухлой бордовой сафьяновой кожи, книжицу с золотым тиснением, украшенную гербовыми печатями, в которой предписывалось всем органам Советской Власти оказывать ей всемерное содействие, а ровно ей разрешалось бесплатно перемещаться по всей территории Союза ССР на любых видах транспорта, включая паровозы и аэропланы... Бекренев и Охломеенко удостоились пока что временных пропусков, в виде коричневых картонных прямоугольников, но правда уже с наклеенными фотографиями, что избавляло их от необходимости предъявлять стрелку ВОХР паспорта. В принципе, для входа в Наркомат пропуск как таковой особо и не требовался: в прошлый раз Натка совершенно свободно зашла в здание по комсомольскому билету. Уж она и не знала, кто выписывал разовые пропуска Бекреневу и Савве Игнатьевичу, а только любой советский школьник мог зайти на прием хоть к самому Наркому, просто предъявив свой школьный матрикул, сиречь ученический билет. Не факт, что на этот прием он бы попал: строгие секретари и референты перехватили бы его ещё на подходе к залу коллегии, и направили бы по принадлежности, к примеру, к завсектору по пионерской работе... Но в здание он бы точно вошел.
Вот и они вошли, всей троицей... А дальше куда идти? Угрюмый Бекренев порекомендовал начать непременно со столовой, а Савва Игнатьевич предложил посетить приемную для получения ценных указаний начальства...
Туда Натка и направилась, подавив силой воли бурчание в своём плоском животе. Однако, начальства на месте ещё не оказалось, только поливала из чайника стоящий на широком подоконнике разлапистый фикус бессменная пергидролевая секретарша. Причем у Натки сложилось впечатление, что она в своем кабинете как бы и не ночевала.
Увидев пришедшую компанию, секретарша замахала на них руками и настоятельно посоветовала им исчезнуть до поры, до времени, а восьмерки в табеле уж она им нарисует! (прим. авт. В СССР был установлен Конституцией восьми-часовой рабочий день, и в специальном списке уполномоченный отделом кадров специалист указывал, сколько времени данный работник провел на своем рабочем месте. Как правило, это носило совершенно формальный характер. Так, можно было сообщить, что ты пошел в библиотеку для изучения материалов очередного Съезда, нагло отправившись при этом в баню. Если ты успешно выполнял при этом порученный тебе функционал, всем было абсолютно безразлично, сколько времени ты провел на работе. Однако, если ты совершенно ничего на работе не делал, рекомендовалось строго соблюдать регламент, приходя и уходя вовремя, открыто занимаясь на рабочем месте вязанием или выпиливанием лобзиком. Уволить тебя было просто нереально! Профсоюз бы не позволил. Однако такого «ценного» работника руководство спешило сплавить либо на овощную базу, помогать перебирать гнилую картошку, либо на политучебу, чтобы закрыть спущенную из парткома разнарядку, лишь бы он только глаза не мозолил. Отсюда и пошел миф о несчастных талантливых еврейских инженерах, вынужденных постоянно тратить своё драгоценное время в рабстве на колхозных полях или на скучных лекциях в Университете Марксизма-Ленинизма. Что же касается автора, то однажды он непрерывно провел на боевом посту двадцать восемь часов подряд, лихорадочно готовя внеочередную коллегию Наркомпроса, тьфу ты, Министерства образования...Тогда старшие товарищи, помнившие еще сталинские времена, и угостили его впервые черным, как дёготь, и горьким, как полынь, наркоматовским, или иначе, колымским чаем, который надо было непременно закусывать кусочком селедки...Для них, сталинских титанов, такая лошадиная работа была нормой.)
Когда обрадованный Бекренев (ох уж эти мужчины! почему они постоянно только и думают о еде?) уже радостно потянул Савву Игнатьевича в вожделенную столовую, восклицая «Вперед, mon cher! Я уже чувствую впереди манящий запах молочной каши!», Натку вдруг схватила за рукав пергидролевая секретарша:
- Слушай, Вайнштейн, ты что, совсем дура, да?
- А что такое? - сделала невинные глаза Натка.
- Да тебе же наша Жаба прямо указала: к Макаренко не приближаться, а ты что наделала, псишка?!
- А откуда вы...
- А я подслушивала. - без тени смущения сообщила секретарша.
- Ну как же я могла пройти мимо... ведь он такой учитель! И такой писатель...
- Да это ведь Жабе похрен, будь он хоть смесью Песталоцци со Львом Толстым! Ты что, не понимаешь, что здесь высокая политика?
- Политика? - испугалась Натка. - Да, она говорила что-то... Макаренко что, и вправду был белогвардейцем?!
- Нет, это не он был у белых, его брат был у Деникина! - махнула рукой пергидролевая блондинка. - Да и это всё ерунда, да хоть будь Макаренко братом самого Врангеля... Тут другое.
- А что такое?
- Да то! Что сначала, при Дзержинском, все исправучереждения для беспризорников находились под чекистами. Они их собирали, отмывали, учили, лечили... Худо-бедно получалось. Потом, когда Менжинский умер,Ягода спихнул все эти дела на Наркомпрос: раз дети там учатся, значит, это наша епархия, логично?
- Вроде да...,- неуверенно протянула Натка.
- Вроде... Да вот только под умелым руководством Надежды Константиновны детские колонии скоренько превратились в филиал Содома и Гоморры! Детей там никто ничему не учил, благо что педология на этом не настаивает, кроме бандитского ремесла, само собой! Так что обычный ребенок, оставшийся сиротой, попав в эти воспитательные учреждения, воспитывался весьма целенаправленно, как малолетний вор. А у девочек участь была еще ужасней...Впору было вешать красный фонарь над каждым входом. Наши ученые педологи только руками разводили: ужасный контингент! И вот, вдруг появляется этот самый Макаренко, у которого этот самый ужасный контингент вдруг перестает воровать, драться и пьянствовать, а впрягается в гуж, да не каналы копает, а выпускает уникальную продукцию, лучшие в Союзе фотоаппараты! И учти, без всякого насилия, без принуждения... И детки все ухоженные, чистенькие, сытые... По театрам в шелковых платьях ходят! И ведь не один Макаренко таков: вот и Икшинская детская колония такая же... Разумеется, в НКВД возбудились и говорят: товарищи ученые, нам ваши вертепы по подготовке будущих жуликов и проституток совершенно не нужны! А подать сюда Тяпкина-Ляпкина... И пошла писать губерния: передать все детские колонии в ведение ГУЛАГ. А ведь это огромное финансирование, должности руководящие... О каком Макаренко можно говорить, когда на кону такой куш? Счастье его, что он в НКВД успел перебраться, а то бы точно уже давно сидел.
- За что? - удивилась Натка.
За отрицание ленинских принципов!! В сфере образования... Так что пока вали отсюда, подруга, и не появляйся, пока гроза не закончится. То есть либо пока Макаренко окончательно не сожрут, либо он из-под жернова не выскользнет... Но я бы поставила на второе. Позванивай периодически в течении дня! И не вешай носа... Вон он у тебя какой, выдающийся...

2

... Остановившись у газетного стенда, батюшка Охломеенко, дальнозорко щуря глаза, внимательно вчитывался в строки передовицы.
- Ну, что там нового? - с усмешкой спросил его наблюдавший за возней голубей возле лужи, усердно отталкивающих друг друга (ну ровно как наши наркоматовские серпенты!) Бекренев.
- Вот, пишут, что Брунете взяли...
- Что, и его тоже? - притворно ужаснулся, всплеснув руками, Валерий Иванович.
Отец Савватий строго посмотрел на него, хмуря брови, спросил укоризненно:
- Вот, удивляюсь я на вас! Вы вроде бы человек культурный... Откуда же в вас, простите, столько злости, столько желчи? Неужели вам никого не жалко?
- Батюшка! - истово перекрестился Бекренев. - Вот, истинный крест: когда кого-то из своих, красных, чекисты прибирают, у меня только одно ощущение. Один гад сожрал другую гадину! Вот, их судят за вредительство, шпионаж... а у меня в голове другое: ты белых расстреливал? на плечах у них погоны вырезал? вот теперь от своих же получи и распишись, сволочь буденновская.
Бекренев помолчал, затем продолжил с ненавистью:
- Вот, некоторые крестьян жалеют... ах, ах! Коллективизация! Сослали, бедных... Так ведь эти мужички, сеятели и хранители, в семнадцатом барские усадьбы дымом в небо пускали! В рояли срали, детей барских головой о косяк разбивали... И получили-таки свой мужицкий рай! Вся земля их, и никаких тебе налогов и оброков! И каждый раз в спину белым били, потому как те несли за собой закон в виде исправника да разумные платежи в государеву казну... А потом эти сеятели и хранители, младенцы бородатые, искренне удивлялись, когда к ним уже красные приехали с продотрядами: как так? Это же ведь наша власть? Наша земля? Наш хлеб? Почто отбираете? За что боролись? Да ведь комиссар, это тебе не исправник. Пороть не стал, а мужиков под пулемет, да избы сжечь...
Отец Савва сокрушенно покачал головой:
- Да, сын мой! Было такое дело. И в рояли срали, и усадьбы жгли... Не потому ли, сыне, что триста лет подряд перед этим в этих самых усадьбах ученые баре мужиков пороли, а крестьянских девок портили?
Ещё помолчал, добавил:
- Ох, вижу я, что Гражданская война до сю пору не кончилась... Да завершится ли она хоть к 2017-тому?
Бекренев махнул рукой:
- Куда там, батюшка! Недаром Сталин говорил, что по мере продвижения к социализму классовая борьба будет только обостряться! А представляете, что при коммунизме тогда будет? Да они друг дружку без соли есть станут. Чеченец будет грызть русского, богатый бедного...
- При коммунизме богатых не будет...
- Верно отметили, батюшка. Богатых при коммунизме однозначно не будет! Все будут равны в нищете. Да ведь дураки-то будут? Ну, тогда, умный будет бить глупого, сильный слабого...
- Это вы так думаете?- с сомнением спросил о. Савва.
- Нет, это социал-дарвинизм так учит. Передовое социалистическое учение. (прим. автора. Бекренев в полемическом запале изрядно перехлестывает.) Однако, давайте уже сменим тему. Вон Наташа идёт...
- А о чем же нам тогда говорить, право...
- Ну, давайте, расскажите что-нибудь. Вот, у меня фамилия происходит от польского na bakier , что означает "вкось, навыворот". Тоже с татарского, бокри — всё одно, будет «кривой» ... Извращенец я, короче говоря. А у вас, батюшка?
О. Савва засмеялся, махнул рукой:
- Да ведь у нас, бурсаков, фамилии как давали? По цветам, по камням, по церквам, по канунам, по скотам, и яко восхочет его преосвященство! И быть бы мне Аметистовым или Ризоположенским, кабы не мой пращур. Он, знаете, раз крестил младеню в некоем подпитии, да и спроси у крестного отца, как наречем? А тот и скажи — Васькой, мол, то есть Василисой. А батька возьми, да запиши её младенцем Василием! Не посмотрел по запарке батька, есть ли у Васьки крантик? Грешен человек. Ну, да в деревне всё рано, Васька она и есть Васька. Да вот когда в годы отроковица вошла, пришла бумага из воинского присутствия: на службу царскую рекрута Василия требуют... Целую комиссию воинский начальник созывал, включая повивальную бабку. Так ведь и оставили девицу в подозрении, что она суть мужескаго рода, потому была она ростом здорова и сильна, как ломовая лошадь! Из тех, что слона на скаку остановит, и хобот ему оторвет... Дело дошло до консистории! А Епископ обстоятельства сии рассмотрел, да оплошному попу и скажи: какой же ты Алмазов? Ты истый Охломонов! Ну, по нашему, малороссийски, получается Охломеенко...
Подошедшая Наташа, услышав рассказ о. Саввы, наморщила свой высокий лоб и добавила:
- Ну, а моя фамилия переводится как «виноградная косточка»... Совершенно пустая, ненужная вещь!
- Не правда! - не согласился Бекренев. - Если виноградную косточку зарыть в землю, то...
- Ну почему?! Почему?! - вспыхнула Наташа. - Почему вы все время меня хотите как-то уязвить, обидеть?
Несчастный Бекренев только руками развел...

3.

Услыхав, что их троице предстоит где-то проваландаться как бы и не до самого вечера, о. Савва весьма загрустил. С утра его что-то корежило: ныли коленки, болело плечо... Ему бы посидеть где-нибудь тихохонько, да вот беда, поползшие с утра тонкие, прозрачные облачка мало-помалу затягивали небо сизой хмарью, сквозь которую еще пару минут припекавшее солнышко уже смотрелось молочно-белым пятачком...На бульварной лавочке уж не покемаришь, что-то стало зябко-с...
- Товарищи, а пойдемте-ка в музей? - предложила вдруг Наташа. Бекренев тут же радостно согласился. Вообще, у о. Саввы закрадывались мало-помалу смутные сомнения, что если бы сия шальная девица предложила бы оному уже вроде бы немолодому, весьма солидному гражданину вдруг залезть на крест колокольни Ивана Великого, тот бы побежал за ней, роняя на ходу штаны...
- В музей, который? - осторожно спросил о. Савва. - Вот, я знаю тут неподалеку, в Хохловском переулке, есть отличный Музей дворцовой мебели, там можно даже и на экспонатах посидеть...
- Да нет! - махнула рукой Наташа.- Лично я предлагаю Центральный Антирелигиозный музей! Как раз, очень удобно, сядем на тридцать девятый трамвай и доедем до Новослободской.
- Да что же там интересного, в том музее? - пожал плечами о. Савва.
- О! Там здорово. Например, там экспонируется икона «Явление Христа Александру III с чадами и домочадцами». На ней изображен и будущий царь Николай Кровавый, которому и близкое знакомство с Христом не помогло...
Собеседники Наташи вежливо сделали вид, что оценили её юмор.
- А потом там еще есть иконы из церквей сел Тазово и Подмоклово Курской губернии. На одной из них изображен Лев Николаевич Толстой, томящийся в аду, а на другой, в том же аду, – Михаил Юрьевич Лермонтов. Но самая забавные иконы вот какие: на первой образе Богородицы изображена дворянка Чихачева, на другой – в окружении ангелов фабрикант Грязнов с нимбом на голове, а на третьей – в образах апостола и девы Марии – курский помещик Нелидов и его преподобная супруга ...
- Да, всякие были иконы!- подтвердил о. Савва, - иные, хоть горшки ими покрывай...
- Наталья Израилевна...,- вдруг робко произнес Валерий Иванович. - А может, ну его, музей этот? Тем более его посещение... ну... не всякому и забавно...
Наташа вдруг очень мило смутилась, растерянно посмотрела на о. Савву:
- Простите, Савва Игнатевич, я просто забыла...
О. Савва смутился еще больше, и стал торопливо говорить, что ему совершенно всё равно, пожалуй, и в музей тоже неплохо...
Но тут Бекренев вдруг неожиданно предложил:
- А давайте поедем ко мне на дачу? Я в Ильинском живу, час езды с Рязанского! Ближе, чем добираться на трамвае до Измайловского парка! А у нас там и пруд, и сосны... Поехали?
Наташа внимательно посмотрела ему в глаза и совершенно неожиданно, о. Савве показалось, для себя самой, вдруг согласилась...
А потом спохватилась вдруг:
- Нет, загород нам нельзя! Как же мы в наркомат звонить будем?
- Это ерунда! - махнул рукой Бекренев. - У меня телефон есть!
- У вас? Телефон?! - изумилась Наташа. - За городом?!
О. Савва тоже удивился, но виду не показал. Он давно начал понимать, что с гражданином Бекреневым не все так просто... Вот, например, эта его неслыханная смелость. Полоскает в полный голос Соввласть, почем зря, и ничего-с... С таким счастием, и до сю на свободе? Чудны дела Твои, Господи.
- Ну, не совсем у меня...,- отвел глаза Бекренев. - У меня спаренный с соседом, Колмановичем. А он большой начальник, главбух Мособлпотребсоюза...
- А! Тогда понятно... Но, раз вы гарантируете связь, то поехали... Только на метро!
Открытый два года тому назад метро блеснул перед ними мрамором и светом матовых округлых ламп. Украшенная зеленоватым жадеитом, белоснежным мрамором и черным лабрадором, станция была украшена великолепным шадровским бюстом Кирова.
О. Савва вытащил из кармана свою билетную книжечку, и, оторвав три желтых билетика, украшенных большой красной литерой «М», раздал их товарищам, мановением шуйцы пресекши попытку Бекренева отдать ему полтину.
- А мне-то зачем? У меня вот чего есть! - гордо произнесла Наташа, продемонстрировав о. Савве свою краснокожую книжечку... Но увы. Контролер в черной НКПС-овской гимнастерке Наташу в метро не пустила, сказав, что для проезда в метро по казенной надобности ей нужен к удостоверению специальный вкладыш.
- Но послушайте, товарищ! - горячилась Наташа. - Вот здесь же написано: «и на паровозе»!
- Вот когда вы в метро паровоз увидите, то тогда на нём и поезжайте!- резонно возражала контролер. - А если вы, девушка, и далее надалызничать будете, я свистеть почну! Ходют тут, разные, хамы трамвайные...(прим. авт. Данное выражение возникло после ужасающего транспортного коллапса 1928 года, когда вся трамвайная Москва однажды насмерть встала, а разгневанные пассажиры в ярости переворачивали моторные вагоны)
И дежурная строго продемонстрировала Наташе блестящую белым металлом улитку милицейского свистка.
Пришлось Наташе воспользоваться предложенным о. Саввой билетом.
Трое коллег бегом спустились по гранитной лестнице, успев вскочить в пневматические двери кремово-коричневого вагона, пока дежурная в красноверхой фуражке еще не успела поднять подвысь красный круг жезла и крикнуть своё обычное «Готов!» Иначе ждать следующего поезда пришлось бы долгонько, минут десять.
Выйдя на «Комсомольской», о. Савва в который раз подивился её строгой красоте — балконам, над которыми горели рожки хрустальных бра, мраморным колоннам, украшенным дорическим ордером с медными значками «КИМ», пологим дворцовым лестницам... Да здесь балы устраивать можно!
Поднявшись наверх к Рязанскому вокзалу, Наташа задрала нос к сиявшему золотом над ступенчатой щукинской башней сидящему на золотой спице клювом к далекой Казани сказочному петушку:
- Он кричит, кири-куку! Царствуй, лежа на боку!
Улыбнувшийся ей широко и ласково Бекренев уже тащил их к перонным кассам. Здесь Наташино удостоверение, к её удовольствию, никого не удивило. Девушке без споров выдали бесплатный литерный билет, твердо-картонный, прямоугольный, с дыркой посредине, через которую его нанизывали на проволоку... Причем билет дали не только на неё, но и к его вящему удовольствию, на о. Савву. А у Бекренева и так был декадный проездной.
Наташа, честно говоря, ужасно хотела бы прокатиться до Панков на ново-пущенном месяц назад электрическом поезде, но Бекренев её огорчил, сообщив, что после пробного рейса на Первомай «электричка», как уже прозвали её пассажиры, пока ходит только по воскресным и праздничным дням, когда москвичи массово выбираются на свои загородные дачи.
Рассевшись на оббитых праздничной, масляно-желтой вагонкой жестких лавочках пригородного, коллеги первым делом откупорили враз свирепо зашипевшие, туманно запотевшие, мутно-зеленого стекла бутылки, прихваченные в дорогу прямо на перроне у разносчицы в белой кружевной наколке: Бекренев и о. Савва с «Трехгорным», а Наташа с зельтерской.
Не то, что им так хотелось уж пить, просто обычай такой: едут на пикник? Значит, непременно надо пить пиво и воды.
Хотя о. Савва лучше бы водочки дерябнул. Уж очень его корежило, право слово... Ломало просто. Суставы натурально можжили.
Скоро пригородный поезд, заполненный возвращавшимися с рынков молошницами с опустевшими цинковыми бидонами наперевес, весело свиснув, бодро помчался на юго-восток. Прогремел под колесами мост через узкую и мутную Яузы, мелькнули корпуса Электрозавода... А вот и первая станция, забитая красно-коричневыми товарными вагонами Сортировочная...
- Смотрите, смотрите! - вдруг закричала Наташа. - Видите, напротив дэпо Москва-Сортировочная паровоз на постаменте? Это памятник Великому Почину!
Кто таков был этот «Великий Почин», о. Савва не понял, а спрашивать постеснялся.
Миновав по виадуку многоколейную Окружную, поезд далее стучал колесами уже по Подмосковью.
За городком Перово потянулись сплошной зеленой атласной лентой роскошные дубравы, сосновые рощи, перемежаемые редкими станциями в окружении колхозных полей: Вешняки, Косино, Ухтомская...
Наташа неотрывно смотрела в окно, невпопад отвечая на вопросы Бекренева, и походила вовсе не на чиновника с грозным удостоверением в кармане, а более на гимназистку, сбежавшую с уроков.
Меж тем за окном вдруг шибко потемнело, и когда наши путешественники наконец вышли на деревянный, украшенный резными балясинами дебаркадер дачной платформы «Ильинская», то по нему с резким дроботом внезапно заплясали прозрачно — золотые, косо подсвеченные вдруг проглянувшим среди сизых облаков солнцем, острые ледяные струи летнего ливня...
Наташа радостно взвизгнула, и взапуски пустилась бежать рядышком с прикрывавшим её скинутым с плеч пиджаком Бекреневым по песчаной аллее меж оранжевых строгих стволов, осанисто возвышающихся за белеными штакетниками еще довоенных, уютных дач...
Когда гости наконец добрались до решетчато-застекленной дачной веранды,они были мокры насквозь, хоть их выжимай. Впрочем, хозяин тоже шлепал по крашенному полу, оставляя на нем мокрые следы...
- Немедленно, немедленно раздевайтесь! - торопил Бекренев. - Наталья Израилевна, у вас же рука больная! Вам же нельзя... Давайте, я вас переодену в чистое и перевяжу...
- А вы что, доктор? - удивилась та, стряхивая, как болонка, влагу с коротких черных волос.
- Да. - к удивлению о. Саввы, ответил тот. - Правда, я лекарь военного времени, зауряд-врач. Но перевязку я сделать сумею...
И вправду, перевязал багровеющую Наташину рану очень быстро и ловко...
А ещё, к полному восторгу о. Саввы, у Бекренева в доме нашелся и врачебный спиритус вини. Ну точно, истинный Эскулап.
Насильно влив в раздетую до исподнего и закутанную в одеяло девушку мензурку, Валерий Иванович предложил оскоромиться и о. Савве, а уж он-то сопротивляться никак не стал...
... Спустя некоторое время трое товарищей сидели на веранде вокруг круглого, покрытого красной плюшевой скатертью стола. И тихо слушали, как по железной крыше умиротворенно барабанит затихающий дождь, глядя сквозь запотевшее стекло на качающиеся лохматые лапы елей ...
Чуть ( а может, и не совсем чуть?) запьяневшая Наташа, мерно качавшаяся в скрипучем кресле-качалке, вдруг указала пальчиком на висевшую под потемневшим от старости зеркалом потертую гитару с потрескавшимся лаком деки:
- А вы что же, Валерий Иванович, играете?
- А вы?- ответил тот вопросом на вопрос.
- Ну, так...
- Сыграйте же нам тогда, что нибудь...,- сказал тот, придерживая у горла простынь и снимая гитару со стены.
- Что же вам сыграть? - задумчиво сказала Наташа, перебирая тонкими пальцами запевшие струны...- Разве, революционное, что-нибудь, советское?
- Лучше что-нибудь антисоветское!- опасно пошутил Бекренев. И о. Савва вдруг ужасно испугался. Что Наташа вот сейчас встанет и уйдет, прямо вот так, голой, под дождь. С неё ведь станется!
У Наташи зло сощурились глаза. Крылья её носа затрепетали... Но она с усилием подавила душевный порыв и почти спокойно сказала:
- Антисоветское вам? Легко.
И запела очень мелодичным, тонким девичьим меццо-сопрано:
Проклинайте ж меня, проклинайте,
Если вам я хоть единое слово солгал,
Вспоминайте ж меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное сельское братство,
За обманутый новою властью народ.
Ненавидел я красное мерзкое чванство и барство,
Был со мной заодно мой максим-пулемет.

И тачанка моя, вдаль летящая пулей,
Сабли блеск ошалелый, поднятой подвысь.
Почему ж вы тогда от меня отвернулись
Вы, кому отдал я всю свою жизнь?

В моей песне не слова не будет упрека,
Я не смею народ трудовой упрекать.
От чего же тогда мне теперь, братцы, так одиноко,
Не могу рассказать, не могу и понять.

Вы простите меня, кто в лихую атаку
Шел со мною и был пулей горячей сражен,
Мне б о вас полагалось, товарищи, горько заплакать,
Но я вижу глаза ваших согбенных жен.

Вот они вас отвоют, и горько отплачут
И лампады они уж не станут гасить...
Ну, а ваш командарм, он не может иначе,
Он умеет не плакать, а только лишь мстить.

Вспоминайте ж меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал...
Потрясенный Бекренев от изумления враз не мог вымолвить не слова. Потом справился с волнением:
- Браво. Кто же автор?
- Комбриг Нестор Иванович Махно... у нас в технаре одна девочка из Гуляй-Поля училась...ну, вот...
- А! Батька !- радостно сказал о. Савва. - А я тоже его одну дюже гарну письню знаю. Дочка, дай-ка инструмент, я тоже щас как спою...
Он нахмурил брови, вспоминая слова, прокашлялся, и потом баском, лихо, весело и отчаянно... Действительно, таки спел!
Як мчали тачанки, полем на Воронеж,
Падали під кулями, як під косою рожь!
На тачанках ззаду напис: "Брешеш, не наздоженеш!"
Під дугою спереду: "Живими не втечеш!"

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,
З нашим отаманом не доводиться тужить!

Старі, старі баби, діти, молодиці,
Тихо спить село, та й матері не сплять.
Запалив станицу, эх, вирізав станицу
Містечковий, трехъязикій, жадний продотряд!

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,
З нашим отаманом не доводиться тужить!

Так пом'янемо, братці, братів наших вірних,
Малоруських рідних наших братів у Христі!
Те іуда Троцький, зі своїм кагалом,
Підло розпинали Мать-Росію на хресті!

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,
З нашим отаманом не доводиться тужить!

І за труною, братці, пам'ятаєм ми, що було,
Важка та селянська мертвая сльоза.
Навіть і в могилах, в ямах квапливих
Про Святої Русі Великої нам забувать нельзя ...

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,
З нашим отаманом любо голову сложить!
..(прим. авт. Удивительно! но не смотря ни на что, говорят, что это подлинная песня веселых и лихих, удалых махновцев. И вообще, как-то в голове не укладывается образ батьки Упыря, пишущего лирический романс. Но але ведь було ж таки?)
- Господи, куда я попал! - с веселым ужасом возопил Бекренев. - Прямо, для полноты счастья не хватает, чтобы вот сейчас на веранду вошел бы чубарый Ленька Задов в тельняшке, перекрещенный пулеметными лентами, весь обвешанный бонбами, с маузером в одной руке и штофом мутного самогона в другой!
Но вместо Леньки Задова с маузером и самогоном тут на террасу дачи вступили пионеры с горном, флажком и барабаном...

Витязи из Наркомпроса (продолжение-8)
holera_ham
Глава седьмая. “Мы горластые, мы вихрастые, нам не нужен душевный покой...”

1.

Когда на крытом, с резными балясинами крыльце веранды вдруг раздался оглушительно-громкий барабанный бой, заглушаемый режущими душу диссонансами горна, Натка машинально, чисто риторически спросила:
- А это еще что такое?
Ответом ей было звонкое:
Кто идет? Мы идем!
Кто поет? Мы поем!
Кто шагает дружно в ряд?
- Пионерский наш отряд!
Дружные, веселые, всегда мы тут как тут!
- Пионеры ленинцы, сталинцы идут!
Будь готов - всегда готов!
Будь здоров - всегда здоров!
- А-а-апчхи! - совершенно уместно прямо в тему чихнул Савва Игнатьевич. И, вытирая нос краем простыни, которым был закутан его кривоплечий, волосатый торс, стеснительно добавил:
- Спасибо, хлопчики... И вам не хворать!
Меж тем дверь широко распахнулась, и на веранду вступили десятка полтора промокших до нитки красногалстучных мальчишек и девчонок, школьников первой ступени, предводительствуемых одетой в зеленую командирскую плащ-палатку белокурой вожатой с лошадиной вытянутой физиономией, у которой зато алый галстук, сколотый золоченой заколкой, лежал на высокой, обтянутой белой блузкой груди ну совершенно горизонтально!
“Вот это вы-ы-ымя! Интересно, голубушка, тебе хомут не жмет?” - зло подумала Натка.
Белобрысая вожатая зорко зыркнула по сторонам... На секунду её взгляд сурово задержался на сохнущем среди протянутых под потолком веранды веревок Наткином платье, но, потом со снисходительным презрением мазнув по самой Натке, стал равнодушно-ленивым : мол, ты, страхолюдина-тощуха, мне явно не соперница! “Не соперница, говоришь? Ну, ну...” - с внезапной яростью, удивившей её самоё, подумала Натка и этак как бы случайно чуть высунула из-под покрывала свою голую ножку, и пошевелила в воздухе крохотными розовыми пальчиками...
Валерий Иванович (Натка увидала это боковым зрением, ничуть не повернув головы- очень надо!) от этого зрелища вмиг стал похож на голодного дворового барбоса, увидавшего смачный кусочек еврейской колбасы...
“Батюшки! Сейчас ведь кинется!” - с радостным ужасом подумала Натка.
Но увы! Тут трубач еще что-то визгливо протрубил, барабанщик еще раз стукнул по мокрой барабанной коже, и вперед выступила сопливая (и в буквальном смысле тоже — сопли тянулись аж до губы!) пионерка, которая отдала Валерию Ивановичу пионерский салют и звонко прокричала:
- Товарищ Бекренев! Решением Совета Отряда юных пионеров Московской Железной дороги имени Ленина, за спасение жизней будущих защитников Социалистической Родины, мы принимаем тебя в ряды нашего звена имени товарища Крата!
Барабанщик издал глухую барабанную дробь, и подбежавшие к растерянно привставшему Бекреневу мальчишка и девочка повязали ему совместными усилиями красный галстук...
- К борьбе за дело Ленина -Сталина будь готов! - Вскинула руку вверх белобрысая вожатая.
- Всегда пожалуйста...,- растерянно ответил новый пионер, придерживая рукой сползающую простыню.
Наблюдавший за этой феерической картиной Савва Игнатьевич вдруг очень громко и весьма душевно заржал.
А Натка всё с ошеломленным видом удивленно крутила головой: какие ещё пионеры? Спасение каких жизней? Что вообще происходит?
На счастье, в соседней комнате раздался резкий дребезг телефонного звонка...

2.

Сказать, что Бекренев пребывал в полнейшем отчаянии, означало назвать алкоголика, разбившего трясущимися руками в ужасное похмельное утро последнюю рюмку водки, несколько огорченным... Не просто ужас, а ужас-ужас-ужас...
Чертовы пионэры! Ну кто вас сюда звал, изверги?! Пришли, настучали в барабан, галстух свой масонский повязали... А что теперь подумает Она? А вот что: Бекренев специально зазвал Её к себе домой, чтобы похвастаться перед нею своим бла-а-ародным поступком... Вот чего она подумает. Господи, стыд-то какой...
Стыд Бекренева разжигало еще и то обстоятельство, что, увидев вдруг Наташу, в своём наивном ребяческом бесстыдстве случайно обнажившую такую маленькую и стройную ножку, что Валерий Иванович умилился...
Да, умилился, милостивые господа! Но, entre nous , при том внезапно испытал такую мощную érection , какую не испытывал со времен гимназической юности, читая “Опасного соседа” Льва Пушкина. Стыд, стыд, господа мои... К кому он испытал вдруг такое неслыханное звериное влечение? К невинному, чистому ребенку, юной девочке... Ну, как если бы он увидал няньку, купающую голенького младенца, и воспылал бы к этому дитяти греховной страстью...
Выручил было Бекренева раздавшийся телефонный звонок. Он ринулся, чуть не снеся по дороге оторопелую пионэр-вожатую, извинившись, попытался её обогнуть и зацепился углом своей простыни за острый выступ на обитой штофом старинной козетке (которую, мерзавку такую, он самолично подобрал на ильинской помойке, отмыл, заштопал...а она вот чего!)
Застрявшая простыня дернулась вниз, и Бекренев вдруг очутился нос к носу с двумя молоденькими барышнями, одетый лишь в линялые ситцевые трусы до колен. С пионерским галстухом на голой шее, ага. Да Господь с ними, с этими трусами! Чистые, и ладно. Нынешняя молодежь, привыкшая к спорту и гимнастическим праздникам, при виде мужских culotte в обморок не падает. Но то, что было под трусами...
Вообще, Господь Валерия Ивановича своими щедротами отнюдь не обидел, а потому пионэр-вожатая мигом радостно-восхищенно вздыбила домиком белесые, как у поросенка, бровки, удивленно повела белокурой головкой и аж рот приоткрыла от изумления... На её круглом, курносом лице явственно читалось недоверие к своим голубым глазам, и было видно, что она с трудом сдерживает себя, чтобы не потрогать ладошкой такое чудное, редчайшее явление живой природы, дабы убедиться в его подлинности.
К счастью, было видно, что зато Наташа в силу своей чистоты и невинной неискушенности просто ничего и не поняла.
Приседая, непрерывно по-французски извиняясь, Бекренев бочком-бочком, как краб, прокрался в комнату и захлопнул наконец за собой дверь. Не обращая внимания на дребезжащий пронзительной бесконечной трелью междугороднего вызова аппарат, он швырнул простыню в угол и насилу лихорадочно разыскал в углу шкапа пусть не глаженные, но достаточно приличные брюки.
Натянув их на себя, Бекренев попытался сорвать с шеи проклятый галстух, но только туже его затянул и чуть было не задушился...
Плюнув на него, он схватил телефонную трубку:
- Алло, вас слушают!
Но в трубке раздавались только длинные гудки... Валерий Иванович опустил в задумчивости черную эбонитовую трубку на корпус аппарата, и прислушался. С улицы доносился совершенно неожиданный здесь и сейчас стук молотка.
Распахнув окно, вдохнув полной грудью сырой и бодрящий после грозы воздух, Бекренев высунулся с подоконника по пояс, дабы посмотреть, кто это у него на дворе хозяйничает? И увидал одного из давешних пионэров, приколачивающих к стене его дома сатанинскую красную жестяную пентаграмму.
- Ты это чего делаешь? - вскричал Валерий Иванович. - Ты это зачем?
- Все в порядке! - радостно улыбнулась ему вставшая под окном, как лист перед травой, уже скинувшую свою зеленую накидку пионэр-вожатая, и, чуть прогнув спинку, (так, что не выдержавшая напора юной плоти пуговка на блузке отлетела, словно пуля!), ленивым жестом поправила свою белокурую шевелюру. - Красная звездочка, это значит, что теперь мы берем над вами шефство! Будем вам во всём помогать... Ежели чего, меня Ксюшей зовут. Только позовите... Да меня и звать не надо, я сама к вам приду...
И руководитель местной школьной молодежи глупо захихикала, бесстыдно глядя на Бекренева своими круглыми, как у коровы, глазищами...
- Ну и чего ты на неё пялишься? - зло прошипел кто-то сзади. И Валерий Иванович чуть не взвыл: нежная девичья лапка впилась ему в бок всеми своими пятью острыми коготками, да с ещё с подвывертом...

3.

Когда Валерий Иванович, точно малость постаревшый Иосиф Прекрасный от сладострасной жены Потифара, наконец бежал от пышнотелой красногалстучной юницы, совершенно по библейски оставив в ея руках край своего белого пеплоса, о. Савва осторожными намеками быстро прояснил для себя суть дела...
Вот вам и мутный Бекренев, доселе вызывавший в душе о. Саввы какие-то смутные сомнения. А казалось бы, почему? Вот, человек живет нараспашку, что у него на уме, то и на остром злом языке, а всё как-то не лежала у батюшки душа к нему... Всё чудилось о. Савве в нём какая-то странная двойственность, точно прозревал он над бекреневской головою некую странную двойную аспидно-черную тень. Ох, права была матушка Ненила, которая не раз ему говорила: мнителен ты больно, батька!
«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто душу свою положит за други своя.» - истинно, истинно говорю вам, по Божески поступил Валерий Иванович! Жизнию своею рисковал, дабы чад от погибели уберечь. Да как такому человеку теперь и не верить?
Сам-то о. Савва не находил в таковом поступке ничего необычного или странного, и будь он на месте Бекренева, так же бестрепетно кинулся бы спасать чужих детей, разве, горько сожалея об печальной будущей участи детей своих собственных, коих, впрочем, Господь без милости всё одно не оставит.
А потому он совершенно успокоился наконец в отношении Валерия Ивановича, попеняв себе в будущем относиться к незнакомым людям с гораздо большим доверием. Потому что люди в подавляющем своём большинстве вельми хорошие. А оставшееся ничтожное количество не совсем хороших людей рано или поздно всё равно раскается, и они тоже станут хорошими. Понятное дело, о. Савва судил о людях по самому себе.
Меж тем незримый абонент дозвонился наконец до их гостеприимного хозяина, и оказался секретаршей из Наркомата. Сие обстоятельство ни на миг не удивило о. Савву. Потому что с первой же минуты он ощущал чьё-то незримое к себе внимание, чью-то постоянную невидимую опеку... Конечно, сие обстоятельство можно было бы списать на чрезмерную мнительность, а вот как вы объясните, что секретарша твердо знала, где именно они сейчас находятся? Коли они еще и сами утром не знали, куда пойдут: а вдруг бы в данную минуту они изучали процесс мироточения икон с помощью трубочек и пузырьков с ладаном в Центральном антирелигиозном музее имени Ярославского?
Нет, воля ваша, а дело здесь нечисто...
Но, как бы то ни было, секретарша сообщила, что командировка их начальством полностью одобрена, все приказы подписаны, бухгалтерия все расчеты произвела и их ждут в кассе...
Да, кроме того, раз они всё равно едут в Барашево, так по дороге им нужно заскочить в бывший Новосспасский ставропигиальный мужской монастырь, что за Крестьянскою заставою (ага! совсем им по дороге!), в котором действует ныне детский приёмник НКВД. И забрать оттуда некоего беспризорного отрока, которого следует в оное Барашево и отвезти.
И нахрена попу сия гармонь? Тут самим-бы Божьей волей до места добраться … Потому, о. Савва так и не уяснил себе, как и каким способом они до этого загадочного, на картах не обозначенного места, добираться будут. А тут ведь еще и ребенка с собой не пойми куда придется тащить...Ведь его же кашей, например, утром потчевать нужно. Детям каша вельми полезна. А где её в дороге сваришь? В дороге не еда — слёзы.
Так, горестно вздыхая, о. Савва натянул на себя не вполне просохшую неудобную партикулярную одежду, привычно сожалея об старом, добром своём подряснике, который нашивал непрерывно с четырнадцати лет почти по нынешний день... По нынешний, конечно, о. Савва подумал чисто в фигуральном смысле. Потому как был он ныне служением запрещен, вот уже почти два года как...
Увы! Не принес тогда отче Савва епархиальному живоцерковному епископу (прим, авт. «Живая церковь» — активно поддержанное Л.Д. Троцким обновленческое движение Русской православной Церкви. Одной из руководящих фигур обновленческой церкви можно считать сотрудника ОГПУ Евгения Тучкова. Обновленцы в своем кругу называли его «игуменом», сам же он предпочитал именовать себя «советским обер-прокурором») сладкие и достойные плоды покаяния, в виде некоторой приличествующей суммы на богоугодные дела по усмотрению Владыки...
Потому что самонадеянно счел, что чист он, о. Савва, перед Господом и людьми, хотя, честно говоря, безгрешных вовсе не бывает.
Однако, сугубых упущений в службе за собой о. Савва не числил. И полагал, что приношений потому своему начальству ему делать совершенно незачем. И глубоко ошибался! В смысле, не в наличии упущений, а в необходимости регулярных денежных дач.
И, хотя два года назад, почти сразу же, как его поперли, «учреждение антихристово», как называл преставившийся в Бозе митрополит Тихон обновленцев, само собой как-то абсолютно неслышно расточилось, причем большая часть иерархов, тесно и плодотворно друживших аж с двадцатых годов с «органами», исчезло вдруг в нетях, местослужения себе о. Савва подыскать так и не смог, во всех тридцати тысячах храмах на всей территории Союза ССР места в клире ему не было. А из школы его еще раньше поперли, как священника... Вот, как хочешь, так себе и живи.
… Сидя на вагонной лавочке, о. Савва смотрел в пробегавший мимо него неброский русский пейзаж и привычно умнО молился (прим. Авт. Читал «Иисусов Чин» - «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Помилуй нас, грешных!»- читается монахами безмолвно, в уме, в каждое время. По церковному преданию, когда ты эту молитву в уме читаешь, тогда и не грешишь!). Однако, не забывал чутко прислушиваться, о чем беседовали сидящие напротив него Валерий Иванович и Наталья Израилевна.
- А скажите, Валерий Иванович..., - осторожно спросила Наташа. - Вы ведь, до прихода в Наркомат учительствовали?
- Да-с. Преподавал в Кратовской железнодорожной школе биологию и химию... Я ведь на медицинском факультете в Университете учился, а там и педагогический цикл читают, имею право преподавать...
- Но ведь вы по образованию всё же врач?
- Ну как, врач... Лекарь военного времени! Ушел с четвертого курса в армию вольноопределяющимся. Сначала был фельшером в санитарном отряде, потом аттестован на военного врача...
- А почему же вы после войны в медицине не остались? Ведь врачи не меньше Республике нужны, чем педагоги? - продолжала настырно выспрашивать своего неохотно отвечающего собеседника...
- Да я работал врачом, в Даниловском уезде Северной Трудовой Коммуны (прим. Авт. Ныне Ярослаская область. Места не столь отдаленные — Пошехонье, Чухлома...Где добрые пошехонцы до сих пор верят, что ежели растопленную баню поставить на рельсы, то она поедет, как паровоз.)
- И что же, вам врачем не понравилось, да? И вы пошли в учительство! Понимаю. Я и сама после восьмилетки мечтала поступить в Московский авиационный техникум, чтобы потом в «Дерижаблестрое» летающие дворцы создавать... А может быть, даже на них летать! А меня вот вызвали в райком комсомола, и сказали: надо!
- Нет, не то..., - со знакомой о.Савве по многим тысячам исповедей душевной надрывной болью сказал Валерий Иванович. - Хотите, расскажу?
«Не надо!» - хотел сказать о. Савва, но Наташа его опередила:
- Если вам, конечно, не трудно! Вы не подумайте, я не из пустого любопытства... Но нам с вами, может быть, придется...
При словах «Нам с вами...» в глазах Валерия Ивановича вдруг плеснула какая-то совершенно безумная надежда, мгновенно сменившаяся серой пеленой тоски.
- Ну, тогда слушайте. Может быть, после моего рассказа вы положительно раздумаете иметь со мной какое-либо дело... Уехал я жить в провинцию, чтобы найти там тихое пристанище... Уж очень много пришлось повидать, и на Великой, по вашему- Империалистической войне, хотя мы её Второй Отечественной почитали, да на проклятой братоубийственной Гражданской... Да и потом, много было чего...
Нашел крохотную земскую больницу, вроде той, в которой Вересаев трудился. Представляете, стоит добротная, в лапу рубленная, крытая серебристым осиновым лемехом изба-пятистенка на краю соснового леса, до ближайшего волостного совета в деревне Горушка — десять верст, до уезда — все восемьдесят. Тишина, безлюдье... На две тысячи квадратных верст уезда населения набиралось едва пятнадцать тысяч человек, из них половина проживает в самом уездном центре, старинном городке Данилове, со всеми своими семнадцатью улочками, (из которых целых две центральные улицы мощеные, освещенные аж двумя десятками керосиновых фонарей), мирно дремлющем над узенькой речушкой Пеленгой. Кругом леса дремучие, в которых медленно и сонно текут коричневые от торфа реки с загадочными именами Соть, Касть, Ухра... Скит, фактически. Тихая обитель. Живи себе, душой отдыхай.
Да ведь свой ад каждый несет у себя за спиной. Стали мне, Наташа, сниться сны... И в каждом из них либо я убиваю, либо меня убивают. Проснешься ни свет, ни заря, весь в ледяном поту... Смотришь, не видя, как за оконным стеклом звезды по небу кружат... А звезды там огромные, мохнатые... Поверите, когда месяца нет, от них тень ложится, зеленоватая такая, призрачная...
Ну вот, один раз попробовал я для облегчения душевной боли героиновую инъекцию...Это, Наташа, вещество такое, диацетилморфин, широко применяется в качестве обезболивающего и вообще, как капли в нос при гриппе, и как успокаивающее при кашле, тоже. (прим. Авт. В музее — аптеке в Евпатории лично видел каталог лекарственных средств, среди которых был «лучший колумбийский кокаинЪ- незаменимое средство при мигренях и зубной боли». С примечанием — «отпускается строго по рецепту»)
Вроде, помогло... Спал в ту ночь мертвым сном, без сновидений... Морфин же, в конце концов. От имени Морфея, бога сна.
Так и повелось. Раз в неделю сделаешь укол — и всё становится хорошо. Эйфория какая-то появляется, на душе легко и спокойно... Потом стал колоть себя два раза в неделю, потом уже каждый день... Заметил, что привыкаю, думал, немедленно бросить. Как не так! Сразу получил одновременно и душевную боль,а к ней и тревожность, необъяснимые мышечные судороги, спазмы, жуткую бессонницу...
Стал теперь колоться уж только затем, чтобы не так ломало... Абстинентный синдром, называется.
… Валерий Иванович тяжело сглотнул слюну, потер ладонями заледеневшие щёки:
- Но это ещё не самое страшное. Мне же работать надо! Ведь к нам, в больницу, с пустяками крестьяне не ездили. Наездишься, пожалуй, за десять верст в телеге, на деревенской пузатой мохноногой лошаденке, по проселочной разбитой дороге. Которая суть просто просека в дремучем лесу. Так что уж если привезут... А я стою, помню, в залитом кровью халате, передо мной лежит на столе девочка, которая в картофельную мялку попала (знаете, деревянная давилка такая с лошадиным приводом, для терки крахмала) … Смотрю я на багрово-кровавые лохмотья, которые у неё заместо ножек остались, и не знаю, что мне сейчас делать! Потому что я забыл! После проклятого укола я всё забыл!!
Валерий Иванович с силой ударил себя кулаком по лбу и глухо застонал...
- Уехал я в Москву. Чтобы соблазна не было, и доступа к опиатам, медицину бросил. Поломало тогда меня... Пластом лежал, вены себе грыз, под себя ходил. И поделом мне. Я-то, подлец, вот он. Выжил. А ребенка, мной фактически убитого, уж не вернешь...
- Что Господь не делает, всё к лучшему. Да ведь какая бы у неё в деревне жизнь-то была? Без ножек-то? - оплошно спросил о. Савва. - Ни мать ведь, ни работница. Лишний рот. Побираться, ползать куски собирать... Разве, ей в монастырь? Так позакрывали их... Я грешный, таких страдальцев, глухо исповедовав, епатрахилью, бывало, прикрою, рот им с носом ладонью зажму, они мирно и отойдут ко Господу...
И с испугом увидел устремленный на него сквозь застилающие глаза слезы яростный взгляд Натальи Израилевны...

Витязи из Наркомпроса (продолжение-9)
holera_ham
Глава восьмая. «С паровозами и туманами в набегающие поля...»

1.

Тишина за Рогожской заставою... Впрочем, какая-то жуткая, неестественная для огромного столичного города тишина качалась и над заставою Абельмановской, и здесь, над заставой Крестьянскою... До девятнадцатого года именовавшейся Спасскою, и имевшей таможенный пост на Камер-коллежском Валу.
Покрашенное облупившейся табельной желтой краской, с ампирными колоннами, зданьице заставы еще виднелось у трамвайного круга, где тихо шипели под водяной пылью дуговые фонари.
А дальше, вниз, к недавно убранному в камень берегу Москвы-реки, только антрацитово поблескивала лужами непролазная черная грязь. Среди тонких, как лезвия ножей, полупрозрачных туч воровской походкой пробирался серебристый, узкий, как финка, месяц.
Было тихо? Отнюдь. Среди низких одноэтажных домишек, в подслеповатых окошках которых не горело ни единого огонька, было мертвецки тихо ! Тихо именно тем ознобным покоем, который только и бывает в ночных покойницких да ещё на старинных, заброшенных кладбищах.
Натка считала себя довольно храброй комсомолкой (да, по совести, таковой и действительно была!) но и ей вдруг стало не по себе.
Она робко просунула отчего-то озябшую руку под локоть Бекреневу и, близоруко щурясь, начала вместе с ним пробираться по разбитым торцам мостовой туда, где черным, точно вырезанным из засвеченной фотобумаги силуэтом высилась стройная трехъярусная колокольня, на фоне темно-синего неба, подсвеченного в стороне Центра оранжевым отблеском.
Там, вдали, звенели трамваи, гудели клаксонами автобусы и таксомоторы, нарядные зрители только направлялись в театральные фойе и в сверкающий среди зелени лампионами сад «Эрмитаж».
А здесь, буквально в двадцати минутах езды на трамвае от Яузских ворот, было безлюдье, запустение и ...
Совсем рядом вдруг кто-то завыл — высоко, с переливами, тоскливо и жутко. Натка вздрогнула от испуга и еще крепче прижалась к горячему бедру Валерия Ивановича.
- Это ничего-с, это просто бродячая собачка! Ничего страшного!- утешил Натку семенивший след вслед за ними Савва Игнатьевич. - Ничего и никого страшного здесь нет. Ни единого душегубца-с...
И добрый старичок меленько захихикал.
«Ага, ни единого! Верно! - подумала Натка. - Кроме, Савва Игнатьевич, разве что тебя...»
Как он больных-то душил во время исповеди, а? А ведь на него и не подумаешь никогда. Милый такой человек...
Наконец они выбрались на небольшую площадь перед невысокой монастырской стеной. Под надвратной церковью со сбитыми крестами, в арке низких кованых ворот, слепо лил хиленький желтоватый свет заточенный в железную решетку фонарь.
Савва Игнатьевич поднял было руку, чтобы перекреститься, да остановил её на пол-дороге:
- Тьфу ты. Чуть не оскоромился. Скажу вам, чада мои, нет хуже места, чем заброшенная церква... Пока её заново не освятишь, там такое поселиться может...
Натка презрительно фыркнула на все эти суеверия и предрассудки, решительно подошла к воротам и несколько раз решительно постучала в крашенное черным холодное железо круглым стальным кольцом, приделанным вместо ручки... В такт её ударом под аркой глухо разнеслось приглушенное, словно через вату, эхо...
Никакого результата.
Натка достала из сумочки свой револьвер и пару раз стукнула рукояткой по воротам... Никакого эффекта. Оставалось теперь только стрельнуть
Натка бы и стрельнула. Да вот беда, ей так и не удалось зарядить барабан, в который патроны упорно не хотели влазить.
- Дочка, разреши-ка я..., - осторожно отодвинул Натку Савва Игнатьевич. Потом вдруг сунул в рот четыре пальца, по два с обеих рук, и оглушительно, по-разбойничьи, с переливами, свистнул. Да так, что до самой Крестьянской заставы бешено залаяли собаки...
- Это кто-тут фулюганит? - раздался из открывшейся квадратной форточки сердитый заспанный голос. - Я вот те щас свистну, промеж рогов-то, олень сохатый ...
- Сам ты р-р-рогатый! - вдруг с непонятной Натке злостью встрял Бекренев. - Слышь, фуцан, ты кто, обзовись?
- Я тебе не фуцан!- гордо ответствовал невидимый собеседник. - Я есть помкомвзвода охраны! Видишь, решетку на петлице? Пади передо мной! - И собеседник с охотой продемонстрировал красную полоску на синей петличке, перекрещенную двумя вертикальными — так что действительно, это несколько походило на тюремную клеточку.
- Ах, извиняйте, гражданин начальник..., - рассыпался мелким бесом Бекренев. - Не спознали вас, вы уж нас помилуйте... Наталья Израилевна, продемонстрируйте гражданину вертухаю свой вездеход.
Натке вдруг до ломоты в зубах захотелось вдруг совершить абсолютно невозможное: задрав юбку, обернуться к гражданину начальнику задом и, нагнувшись, действительно ему кое-что продемонстрировать... Уж очень она не любила хамов и всяческих наглых держиморд.
Но, сцепив зубы, она с достоинством вытащила из внутреннего кармана накинутого поверх платья старенького пальто свой грозный документ.
Однако, на гражданина помкомвзовда охраны он не произвел почти никакого впечатления: внимательно прочитав документ из Наткиных рук, страж ворот приоткрыл их на ладонь... Показалась тощая фигура в темно-синей шинели, перепоясанной брезентовым ремнем, оттягиваемым книзу револьверной кобурой, от которой к груди тянулся витой кожаный шнурок...
- Что вам угодно? - несколько более вежливо спросил помкомвзода.
- На нужен детский приемник...
- Нет тут никаких приемников, ни передатчиков... Ни детских, ни взрослых...
- А что тут есть? - удивилась Натка.
- С какой целью интересуетесь? - совершенно по-еврейски ответил охранник.
- С образовательной! - отрезал Бекренев. - Вола не крути: есть тут детприемник?
- Нет.
- А что есть?
- Архив УНКВД по Московской области. Склад конфискованных вещей. Продовольственный склад. Всё закрыто. Приходите завтра.
Бекренев сплюнул и, повернувшись к Натке, сказал:
- Наташа, пойдемте уже ...
- А дети у вас тут есть? - спросил вдруг Савва Игнатьевич.
- Дети? Детей у нас тут тоже нет. А вот малолетние преступники, мало-мало есть...
- Ага! - воскликнул Бекренев. - Вот туда-то нам и надо...
- Не пущу. К ним, не пущу! - спокойно отрезал охранник. - Даже в архив бы пустил, а к ним сдохну, а не пущу. Они ведь за «Девяткой» числятся...
И охранник вдруг зябко поежился, словно по его худой спине пробежал озноб...
- Да нам ребенка одного забрать нужно и в Барашево отвезти...,- начала была Натка.
Но, услыхав её слова, охранник уже торопливо отворял калитку в воротах, испуганно бормоча:
- Ох, батюшки-светы, да что же вы сразу-то... А я-то ведь вас и не спознал... Думал, приличные господа... Барашево, знамо дело... Конечно, конечно, да забирайте вы их хоть всех до одного... Барашево! Понятное дело, вы ведь ночами только и ходите... А как же? Одно слово... Барашево.
Размышляя, чем же они так сумели напугать тертого в семи щелоках лагерного старожила, из тех, кто в тюрьме поселился пожизненно, Натка вместе со своими спутниками прошла на мощеный двор. Перед ними открылся широкий пустырь, за которым чернела громада пятикупольного, без крестов, собора.
- Тут кладбище-с было великокняжеское, да ведь вы же знаете? От вас ведь приезжали его копать, склепы взламывать ..., - угодливо показал худой рукой на изрытое ямами поле провожатый.
«За кого он нас принимает? - подумала Натка. - Не знаю. А только он нас... боится, что ли?»
Взойдя по высокому беломраморному крыльцу бывшего Братского корпуса, гости остановились в просторных сводчатых сенях, расписанных сказочными цветами да муравами.
- Извольте подождать! Сейчас выведу вам вашего пассажира (прим. авт. Пассажир — заключенный, содержащийся в данной камере, то есть хате.) Только до его хатки добегу...Одна нога здесь, а вторая тоже здесь!,- бойко брякнул ключами у пояса помкомвзвода.
Савва Игнатьевич потянул своим круглым, как картошка носом:
- Ох, не нравится мне это всё! Куда же мы попали? На тюрьзак вроде не похоже...
- Какой уж тут тюрьзак! - подтвердил Бекренев. - Ни вахты, ни шлюза, ни сборки, ни вокзала... Даже плаката «На свободу с чистой совестью!» и то, не вижу.
Натка ничего не поняла... Вокзал? Ведь это где поезда? Какой же тут может быть вокзал? А шлюз, это вроде что-то гидротехническое?
В эту минуту в полутемном коридоре, перекрытом решеткой, вдруг раздались шаги...
И у Натки вдруг остро заныла раненая рука...
- Здравствуйте, тётенька потерпевшая ..., - раздался так ей хорошо, с недавних пор, знакомый мальчишечий голос.
- Здравствуй, и ты, милый мальчик... Извини, но я твой ножик кажется, дома оставила.
Бекренев с Охломеенко недоуменно смотрели на них обоих и ничего из их диалога не понимали.

2.

Неторопливо постукивая на стыках и чуть скрежеща на поворотах, ярко-красный трамвайный вагончик типа КМ, выпущенный лет десять тому назад в подмосковной Коломне, мерно плыл, словно дачная веранда на плоту, по погруженной в непроглядный дегтярно-чернильный мрак Марксистской... Под обитым крашенной белой масляной краской фанерой подволоком вагона уютно светились неяркие желтые лампочки, из экономии прикрученные без всяких плафонов, изредка помаргивающие и даже иногда враз гаснувшие, когда за окном вдруг с петардным треском сверкали зеленовато-фиолетовые вспышки трамвайной дуги... У задней площадки, на своем возвышении, устало дремала кондуктор в черной тужурке с брезентовой сумкой на плече... На ремне её сумки елочной гирляндой висели разноцветные катушки с билетиками: в зависимости от числа проезжаемых пассажиром станций, проезд москвичи оплачивали по разному...
Вагон был пуст, и поэтому наши герои вольготно блаженствовали, расположившись друг за другом на одноместных сидениях вдоль окон. Так-то, днем, этот маршрут был бы набит, точно сельди в бочки!
Дефективный подросток Маслаченко, усевшись на сидении боком и повернувшись к Бекреневу лицом, солидно рассказывал:
- Сначала среди меня провели воспитательную работу. Потом дядя Стёпа взял меня за руку (спасибо, что не за ухо!) и отвел было домой, но я упросил его малость подождать, пока сеструха в кино не уйдет. А то, увидела бы, как меня милиционер по двору ведет, убила бы на месте. Потому, от соседей стыдно.
- А как же ты в детский распределитель попал? - недоумевал Бекренев.- Сам ведь говоришь, что у тебя сестра есть. Значит, ты не беспризорный?
- Да я и сам в непонятном! Видно, масть так легла. - солидно согласился с ним юный урка. - Вот, стоим мы с дядей Степой у ларька. Он пиво пьет, свое любимое, «Бархатное», а я — бочковой квас. И тут тормозит рядом с нами черная «эмка», номер МК 049, а там фраер какой-то залетный. Калган как макитра, физия что срака крокодила. И сразу к дяде Степе — мол, куда пацана ведешь? А тот на него не то, что буром, трактором попер, мол, а тебе-то что за дело? Тот в оборотку ксиву из лепеня тащит... Ну, дядя Степа зырит, расклад не тот... Встал смирно, отвечает: доставляю по месту жительства. А фрей в машине этак лениво базлает: пацан, а что у меня в левой руке? Что-что, говорю, семишник... То есть у вас в кулаке монета двухкопеечная. Тот аж взвился — откуда знаешь? Не знаю, говорю. Просто чувствую... А тот из машины выскочил, и тащит из портфели странные карточки: звезду, да три волнистые полоски, да крест, да квадрат, да круг...
- Zener card ...,- задумчиво произнес Бекренев.
- Что? - не поняла его Наташа.
- Да это я так... Но если это то, о чем я подумал... То ... тут дело совсем ... Да ты продолжай, продолжай, Маслаченко..., - тем доверительным голосом, который обычно бывает у заботливого доктора, обсуждающего с пациентом симптомы неизлечимой проказы, продолжил Валерий Иванович.
- Ну вот, стал он карты тасовать, да мне их рубашкой показывать: угадай, какая это карта?
- И сколько же раз ты угадал? - с непонятной нервной усмешкой спросил Бекренев. - Поди, из пяти раз только одну карту?
- Не-е-е...,- с наивной гордостью ответил Маслаченко. - Из ста раз у меня было только три неправильных ответа! (прим. автора. Плохо дело! Обычный средне-статистический результат составляет 80% ошибочных ответов)
Бекренев схватился обеими руками за голову и тихо простонал... Потом поднял какое-то разом постаревшее лицо, внимательно посмотрел на мальчика сквозь треснувшее стеклышко пенснэ:
- Ну, ладно... А на разбой ты часто хаживал, а?
Маслаченко махнул рукой:
- Впервой... мне шибко деньги нужны были...
- В штос проигрался, что ли?
- Мне для сеструхи! У неё в магазине недостача случилась... Вы не подумайте! У меня сеструха честная, чужую копейку — с голодухи помирать будет, не возьмет! Просто у неё завмаг, Иван Израилевич, завсегда так... Как молоденькая продавщица придет, так у неё враз недостача образуется. А Иван Израилевич тут как тут! Либо в ментовку, либо в подсобку... Он так пол торга шпокнул. А сеструха у меня честная, она до свадьбы ни с кем ни гу-гу... Вот и поставил завмаг: до среды деньги отдай. А где нам взять? Батьки нет, мамка уборщица... Ну, я шел-шел, думал-думал, а тут баба идет, из совбуров (прим. авт. Советский буржуй, совбур). В сумочке у неё неправедные тыщи...
- Ты-то откуда знаешь, что неправедные? - резко и зло спросила Наташа.
Маслаченко недоуменно пожал плечами:
- Да не знаю я. А только чувствую... Ну, я ей ножик показал, а она в крик... А тут и тётенька потерпевшая нарисовалась. Вы на меня, тётя, не сердитесь. Коли бы я знал, что вы такая... такая... я бы не в жисть! Но я только неживое чую... Особенно деньги...
И дефективный подросток Маслаченко виновато развел грязными, в ципках, руками...

3.

- А что, отрок, велика ли у твоей сестрицы недостача? - повздыхав, спросил мальца о. Савва.
- Велика! Триста два рубля сорок копеек...
- Однако! - и о. Савва, еще раз горестно вдохнув, полез в кошеню, вытащил оттуда вязаный матушкой Ненилой кошелечек, раскрыл его, внимательно ещё раз зачем-то пересчитал свои скудные дорожные депансы, и осторожно спросил Наташу:
- Наталья Израилевна, простите великодушно, не займете ли вы мне двести рублей? Ей-ей, отдам...
- Нет, не займу! Во-первых, потому что я тоже приму участие, а во-вторых, мне моих пененз тоже до двухсот не хватит! Разве, Валерий Иванович мне из своих командировочных рублей сорок добавит?
- Не добавит! - сердито отрезал Бекренев. - Потому что этот самый иерусалимский Ваня от нас денег не примет-с...
- Ох, плохо же вы сию публику знаете! - покачал седой гривой о. Савва. - Не в обиду вам, Наталья Израилевна, да только какой же иудей деньги взять откажется?
- А вот этот самый! Смотрите, вот завалимся мы к нему все такие красивые на ночь глядя! Потому что до утра ждать нам никак нельзя, у нас поезд в час ночи... Да он нам и дверь-то не откроет! А потом, ему ведь от той девушки вовсе не деньги нужны...
Наташа задумчиво закусила губу...
- Хм, не откроет? Не примет? Говно вопрос. Надо только сделать так, чтобы он и открыл, и принял... А вот что, товарищи? Завернемте-ка по дороге ко мне домой! Надо один костюмчик театральный прихватить...
… На огромной кухне, на индивидуальных крытых мраморными досками столах жильцов, всё так же по-гусиному злобно шипели восемь примусов... Пахло наваристым украинским борщом и вечным московским коммунальным скандалом.
- Сарра Абрамовна! Ваша собачке опять упорно накакало у моей двери! Таки примите соответствующие меры, или я положительно обращусь в Подотдел Очистки к товарищу Шарикову!
- Ах, что ви такое себе говорите, Арчибальд Арчибальдович? Разве это моей собачки кало? Это кало совсем другой собачки, или даже кошечки! Вот, я специально взяла у моей Зизи образчик какашечки, чтобы вам показать. Вот, сличайте, сличайте! Совершенно разный цвет и запах!
- Сарра Абрамовна, да прекратите уже тыкать вашим образчиком мне прямо в нос!
Появление Наташи перевело внимание главного квартирного склочника на новую жертву:
- А! Здравствуйте, барышня... Что, видно, права наша Гусская пословица, что на каждую уродину свой урод найдется? Не было не гроша, да вдруг алтын, что ли? Аж трое? Как же, граждане, вы её мощи пользовать будете? По очереди? Или по-французски, так сказать, бригадным методом? - и Арчибальд Арчибальдович мерзко захихикал...
Отец Савва успугался до смертного ужаса. Потому что Бекренев стремительно побледнел, леденея чертами, отчего сабельный (а о. Савва таких шрамов повидал! Именно что сабельный...) шрам на его аристократическом лице проступил четко и явственно... А дефективный подросток Маслаченко вдруг ощерился, весь подобрался, как загнанный в угол крысюк, готовый вцепиться в тестикулы жирному домашнему коту.
И, чтобы не дать свершиться непоправимому, о. Савва, кратко умнО помолившись (прим. Авт. «Господи, благослови!»- читается в уме монахами при начале каждого благого дела) неслышным движением обманчиво-неуклюжего медведя скользнул к Арчибальду Арчибальдовичу и с размаху, по-бурсацки, врезал ему в челюсть.
Арчибальд Арчибальдович хрюкнул и осел на пол.
- Нокаут! - радостно произнес дефективный Маслаченко.
Отец Савва, сугубо довольный, умнО помолился (прим. Авт. - «Слава тебе, Господи!» - читается в уме монахами при успешном завершении всякого доброго дела) — слава Богу, что поправлять не придется, а Бекренев, верно, лежачего не бъет.
Отец Савва заблуждался. Валерий Иванович пару раз с чувством пнул ногою бесчувственную тушку Арчибальда Арчибальдовича, и как видно, не без удовольствия пнул бы его и еще, да Наташа насилу оттащила.
А дефективный подросток Маслаченко, когда коллеги уже покидали нехорошую коммунальную квартиру, на минуточку отпросился, мотивируя это малой нуждой, и справил эту нужду с особенным цинизмом, прямо на приходящего в себя Арчибальда Арчибальдовича, обильно орошая желтой горячей струйкой его полосатую шелковую пижаму...
… В жилище директора промтоварного магазина №39 треста «Москультторг» Ивана Израилевича Либерсона было тихо, уютно и культурно...
Оранжевый шелковый абажюр лил мягкий, приглушенный свет на покрытый панбархатной, с шелковыми помпонами по краям, скатертью. На мраморной полочке кожаного, с зеркалом, дивана, покрытой кружевной вологодской салфеткой, стояли семь фарфоровых слоников. Тихо покачивали маятником напольные часы в резном футляре красного дерева, своевременно за бесценок купленные Иваном Израилевичем на распродаже конфискованного у каэров имущества.
Сам Иван Израилевич, покрыв скатерть прочитанным номером «Советской Торговли», занимался ручным трудом: выпиливал лобзиком макет дачного нужника, который планировал силами подсобных магазинных работников воздвигнуть у себя на даче в Кратово.
Нужник выходил весьма нарядный...
Супруга Ивана Израилевича, в богатом барском халате, приобретенным на вес, как тряпки, там же, на распродаже чужого, пропитанного горем и бедой имущества, с бумажными папильотками в редких волосенках, аккуратно полировала контрабандной немецкой пилочкой крашеные алым лаком ноготки...
В дверь кто-то позвонил.
- Иван, кто же это мог быть? - удивилась супруга рачительного домохозяина.
- Пойду, посмотрю, что ли...
- Только не открывай!
- Конечно, майне либер штерне... Что же я, дурак?
Подойдя к двери, закрытой на английский и французский замки, засов и цепочку, Иван Израилевич встал так, чтобы его не достали, коли бы неведомый враг-антисемит задумал бы стрелять его через дверь, и осторожно спросил:
- И хто там?
- Это ваша новая соседка! Можно у вас соли попросить? - раздался за дверью такой нежный, мурлыкающий девичий голосок, что Иван Израилевич не удержался, и посмотрел в дверной глазок. От увиденной картины у него отвисла челюсть: освещенная семисвечовой угольной лампочкой, на лестничной площадке стояла одетая... А скорее, раздетая... Короче, там стаяла такая изящная маленькая цыпа, одетая в старорежимный шелковый корсет, высоко поддерживающий полушария открытых до половины маленьких, но даже на вид упругих и твердых, как каучуковые мячики, грудей... Ниже корсета виднелась пара стройных ножек, с черными чулками на атласных подвязках... («Наталья Израилевна, у меня просто слов нет! Но... Откуда у вас такой бл... э... нескромный наряд? - Это мы в техникуме «Трех мушкетеров» ставили! Я вот Миледи играла...»)
Расчувствовашийся Иван Израилевич открыл английский замок, франзузский замок, щеколду... Отавил только цепочку, распахнув дверь на её ширину, чтобы получше рассмотреть юную соседку...
Но, увы.
Под челюсть ему тут же уперся ствол крохотного револьверчика, который барышня уж и не пойми где могла скрыть, потому что карманов на её откровенном наряде вроде бы не наблюдалось.
Повинуясь строгому взгляду её карих глаз, вдруг ставших ледяными и безжалостными, Иван Израилевич без звука отцепил и цепочку. Право, даже если бы он знал, что наташин велодог был по прежнему хронически не заряжен, он побоялся бы её ослушаться.
Войдя в квартиру, незваные гости расположились круг стола на венских стульях с изящно гнутыми спинками...
- Господа...,- жалким сиплым голосом пролепетал Иван Израилевич, - ежели вам нужно позабавиться... То моя супруга готова... А денег у нас нет!
Супруга завмага усердно закивала головой, так, что с неё папильотки полетели.
Бекренев внимательно посмотрел на даму, и в голос заржал:
- Господи, не дай Бог так оголодать...
А о. Савва осуждающе помотал головой: не дело имя Господне всуе поминать, грех это.
- Нет, мы вас не грабим, это мы вам деньги принесли! - сказала Наташа. - Извольте написать расписку: «Мною, имярек, приняты денежные средства в размере 302 рубля 40 копеек, вымогаемые мною от продавца Маслаченко, склоняемой мною к вступлению в половую связь. Никаких претензий к означенному товарищу впредь не имею и обязуюсь к ней с разными глупостями не приставать...» Деньги получите и распишитесь...
- Да на что ему эти триста два рубля? - подал голос дефективный подросток. - Коли у него в половице заховано триста две тысячи наворованных денег?
- Под какой половицей? - деловито спросил Бекренев.
- А вот, слева от двери в спальную... А в часах ещё и бриллианты спрятаны...
- Бриллианты? - выпучил глаза Иван Израилевич...,- Про бриллианты я ничего...
Но дефективный подросток уже извлекал из ловко вскрытого им футляра покрытый пылью и паутиной замшевый тяжеленький мешочек.
- Надо же!. - удивился Бекренев. - Уникум ты, Леша. В Че-Ка тебе цены не будет … Но, если это не ваше, то уж мы, пожалуй, прихватим и сие... и где, Леша, ты говоришь, под какой половицей у нашего призового хомяка-производителя закрома-то?
- Вот под этой! - с удовольствием топнул ногой, обутой в драный ботинок, дефективный подросток.
Спустя некоторое время коллеги упаковывали в содранную со стола панбархатную простыню плотные банковские пачки сторублевок.
- Не нужно страдать...,- увещевал о. Савва беззвучно рыдающего Ивана Израилевича. - Ибо сказано: «Не сбирай себе богатств земных здесь, где тлен и воры!». Далее, у вас какой оклад?
- Шестьсот рубле-е-ей..., - простонал Иван Израилевич.
- Вот видите? Указанную сумму вы легко сможете скопить за каких-нибудь жалких сорок два года, ежели не будете пить-есть...
- Издеваетесь, да? - зарычал Иван Израилевич.
- Вестимо, издеваюсь. Не терплю мздоимцев, грешен...,- со вздохом ответствовал. о. Савва.
… Когда незваные гости покинули наконец уютное, культурное жилище директора магазина, оставив на голо блестевшим полировкой столе 302 рубля и горсточку медной мелочи, Иван Израилевич с некоторым испугом сказал, обращаясь к супруге:
- Милая, ты заметила, какие это хамы? О, проклятые антисемиты... они мне за всё ответят...
- Ответят, ответят...., с ласково-обещающей интонацией отозвалась супруга, внимательно рассматривающая свои алые ноготки, - а кстати, кто такая эта продавец Маслаченко?
Старинные часы глухо пробили одиннадцать раз... И Иван Израилевич вдруг понял, что его час тоже пробил!
… В круглосуточно работающей Сберегательной Кассе, расположенной под бирюзовыми арками Справочного зала Рязанского вокзала, долго не могли понять, чего от них хотят...
Но когда уразумели, что трое граждан желают сделать взнос в Детский Фонд имени Ленина, да еще в такой необычной сумме...Триста две тысячи!
То заведующая, выскочив из-за своего застекленного барьера, сначала приколола Бекреневу на грудь снятый с себя значок «Друг Детей», а потом пылко расцеловала всех присутствующих, включая стеснительно покрасневшего дефективного подростка Маслаченко...