October 22nd, 2017

Ультиматум майдану

Первый заместитель спикера парламента Ирина Геращенко поставила ультиматум "Самопомочи" и депутату от фракции Егору Соболеву.
Ультиматум Геращенко к Соболева состоит из 5 пунктов:
уплатить деньги за сломанные микрофоны в Верховной Раде,
"снять с себя государственный флаг и перестать использовать его как плащ гладиатора из детских комиксов или банное полотенце"
убрать Мариинский парк,
убрать "хлам" с дороги на Грушевского
взять на себя публичную ответственность за "блокаду Донбасса".
"Также у меня ультиматум к "Самопомочи" - утолите своих депутатов, у вас же там жесткая дисциплина. И дайте Киеву нормально работать следующую неделю, без заблокированной центральной улицы и без загаженного вашей первой пятеркой парка", - заявила Геращенко.
http://www.pravda.com.ua/rus/news/2017/10/21/7159246/
Порошенко заявил, что не позволит организаторам митинга в центре Киева дестабилизировать Украину, так как и сам с этим неплохо справляется.

Из античного Риму пишутЪ


Забавные новости были доставлены намедни гонцами из отдаленной Галлии.

Мы не раз уже рассказывали о диких выходках плебея Павлиния, почему-то именующего себя живописцем, хотя никто и никогда не видел его за росписью фресок. В былые времена означенный Павлиний учинял в Риме дерзновенные акты насилия над общественной нравственностью и самим собой – приколачивал тестикулы к брусчатке Марсового поля, в подражание дикарям из Умбрии поджигал на площади колеса от телег, а однажды залез на крышу дома для умалишенных и отрезал себе ухо – «Лучше бы он <...> себе отрезал!» - сказали тогда легионеры из городской когорты, снимавшие Павлиния с крыши.

Случилось так, что Павлиний не столь давно бежал в Галлию, и причины тому крылись в необузданном нраве безумца: вместе с беглой рабыней, которую он взял в жены, Павлиний завлек в свою убогую лачугу лицедейку из дешевого амфитеатра, где эта парочка попыталась оную уестествить способом неописуемым. Разумеется, лицедейка бросилась к префекту с жалобой и за Павлинием выслали стражу, но он, собрав в котомку невеликие пожитки под покровом ночи покинул Рим и через земли лигуров пробрался в галльскую Лютецию.

Галлы, не столько из сострадания, сколько из жажды сделать мелкую гадость Риму и Божественному Августу, приютили и Павлиния и беглую рабыню, но... Но в Рим стали поступать странные письма от этого прохвоста. «Вот, мол, как славно и свободно живется в Галлии! Я занял оставленную хозяевами виллу, а кормлюсь тем, что ворую кур и гусей на соседних фермах, обираю яблоневые сады и таскаю вино из подвалов простодушных варваров! Можно даже угнать чужую телегу, поскольку галлы такие невнимательные!»

Уже тогда властям Лютеции следовало бы обеспокоиться, но они или не заметили вызывающих проделок Павлиния, или предпочли закрыть на них глаза – как же, это несчастный беженец от кровавой тирании Цезаря Августа, попирающей коваными калигами нежные зеленые ростки свободного искусства! Достаточно вспомнить как Павлиний облил земляной смолой и поджег ворота Castra praetoria в Риме, что вызвало всеобщее восхищение – настоящий акт борьбы с деспотизмом! Правда, умалчивается, что после этого инцидента Павлиния даже не бросили в Мамертинскую тюрьму, преторский суд ограничился штрафом, а городские префекты и обычные граждане лишь покрутили пальцем у виска...

В туманную безлунную ночь Павлиний, прихватив с собой несколько амфор с земляной смолой, прокрался к эрарию-казнохранилищу Лютеции, щедро вымазал горючей субстанцией стены и чиркнул огнивом. Взметнулся столб пламени, а беглая рабыня зарисовала это действо на деревянной дощечке. Сбежались ошеломленные варвары и стражники, умалишенного схватили и для начала отправили в заведение для скорбных разумом, где Павлиния освидетельствовали лекари и жрецы. В Риме этот мошенник отделывался тем, что объявлял о своей душевной болезни, и следовательно оставался неподсуден, но провести галлов оказалось куда труднее – жрецы постановили, что Павлиний здоров и на нем хоть пахать можно, а следовательно за поджог эрария его могут продать в рабство и отправить на рудники, а затем вышвырнуть из Галлии обратно в Рим – пусть там и чудит!

Когда эти известия дошли до Империи, случилось странное: римские иудеи, праздные бездельники, актеришки, маргинализированные ораторы и прочая немногочисленная, но крикливая публика, составляющая «протест» против Цезаря Августа и прежде с радостными воплями поддерживавшая любые скандальные выходки Павлиния вдруг от него отвернулась.

- Он сумасшедший! Грязный плебей! Тупое отродье вонючей Субуры! Да какой он «живописец»?! Кто вообще придумал назвать так Павлиния?.. Фу, какая гадость!

Отметим, что у этих персонажей памяти ровно столько, сколько у золотых рыбок плещущихся в фонтане Минервы – не они ли славословили этого безумца после пожара в Castra praetoria? Не они ли полагали, что прибиение естества к Марсовому полю гениально, неповторимо и восхитительно? И в случае, если бы Павлиний оказался в римской тюрьме подняли бы истошный вой о злодейском попрании et cetera?

О да, нелепые, Галлия – не Рим. И что позволено Юпитеру, не позволено быку. Как быстро в ваших глазах шарлатан и прохиндей превратился из богоподобного творца в рогатую тварь! И ведь никто из вас даже не вспомнит Павлиния, если жреческий суд Лютеции ввергнет оного в рудники...

Впрочем, поделом.

Новость первая: http://www.aif.ru/culture/person/voruet_v_parizhe_chem_seychas_zanimaetsya_golyy_hudozhnik_pyotr_pavlenskiy

Новость вторая: https://www.vesti.ru/doc.html?id=2945002
https://legatus-pretor.livejournal.com/57980.html

Что украиньци пишут о Великой России?

Узнайте, что украинцы прочитали о соседях.

5 МЕСТО

Сайт «mignews.com», новость: «Певица Приходько назвала выступающих в России украинских артистов предателями».

Текст новости:

«Певица утверждает, что все публичные люди обязаны занять свою позицию и следовать ей, однако многие украинские исполнители не вспоминают об это, думая только о деньгах.

«Перед тем, как стать публичным человеком, нужно задуматься, сможешь ли ты занять достойную позицию. Большинство артистов, скорее всего, забывают, для чего они становятся публичными. Если для зарабатывания денег — это тоже можно понять. Но я больше поддерживаю тех, кто хочет привнести свет в нашу культуру», — говорится в заявлении исполнительницы».

«Привнести свет в нашу культуру» — означает ненавидеть Россию, русских? Это не свет как бы, а тьма, причем беспросветная.

4 МЕСТО

Портал «Дело.юа»: «Украинец пытался провезти в Россию самовар XIX века».

Украинец пытался вывезти в Россию самовар, изготовленный в 1876 году на фабрике Балашова (Тула, Россия).

Ну, все логично: вез обратно на Родину.

3 МЕСТО

Сайт «novosti-n.org» опубликовал материал: «Это победа! Россия порадует болельщиков ЧМ-2018 открытием вытрезвителей».

Это звучит так, будто Россия – варварское государство, где живут только алкоголики. На Украине, которая является воплощением культуры Европы, никто, разумеется, не пьет. Получается так?

Что страшного в том, что будут открыты вытрезвители на период ЧМ, когда уровень потребления алкоголя резко возрастет?

2 МЕСТО

«Диалог.юа». Новость под заголовком: «Экс-глава МИД РФ Козырев жестко ответил на оскорбления Путина — такого не ожидал никто. За эти слова Кремль с легкостью может ликвидировать обидчика».

Работники редакции «Диалог.юа», не путайте пожалуйста. В России никого за политические убеждения и высказывания не ликвидируют.

1 МЕСТО

Сайт «facenews.ua» опубликовал новость: «Россия — агрессор: украинские правозащитники добились очередного успеха в суде».

Текст:

«Тернопольщина стала двадцатым регионом Украины, в котором суд удовлетворил заявление граждан, пострадавших от российской агрессии.

По его словам судья Збаражского районного суда Тернопольской области Андрей Левкив, рассмотрев заявление семьи вынужденных переселенцев, установил юридический факт вынужденного переселения граждан Украины с территории Донбасса вследствие вооруженной агрессии Российской Федерации против Украины и оккупации части территории нашей страны».

Разумеется, украинцы не бежали со своих домов на Донбассе потому, что это именно ВСУ их обстреливали из тяжелых артиллерийских орудий. Такого не было. Ни разу. Это все «пропаганда Кремля». Обычно, с Донбасса люди уезжают потому, что там регулярно практикуются «самообстрелы».
https://newsnation.ru/21/10/2017/pevtsy-predateli-i-vytrezviteli-plohaya-rossiya-v-ukrainskih-smi-top-5-dnya/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com
Разумеется, ничего подобного
https://holera-ham.livejournal.com/tag/Хорошие%20новости
маленькие украиньци не прочтут. Их заботливо от этого оберегают...

О Русских Святых


Фрагмент рассказа Глеба Боброва «Чужие Фермопилы»

"Вспомнил отцовскую фронтовую историю. Как жаль, что я их помню так мало!
Донские степи, душное лето сорок второго. Силы Степного и Воронежского фронтов откатывают к Сталинграду. Сплошное отступление. Бегство. Отец - командир саперного взвода, вместе со своей частью идет в хвосте войск. Минируют отход. Мимо проходят отставшие, самые обессиленные. Того мужичка, как рассказывал, он тогда запомнил.
Сидит у завалинки загнанный дядька, курит. Взгляд - под ноги. Пилотки
нет, ремня - тоже. Рядом "Максим". Второго номера - тоже нет. Покурил,
встал, подцепил пулемет, покатил дальше. Вещмешок на белой спине, до земли клонит. Отец говорил, что еще тогда подумал, что не дойти солдатику. Старый уже - за сорок. Сломался, говорит, человек. Сразу видно...
Отступили и саперы. Отойти не успели, слышат - бой в станице. Части
арьергарда встали. Приказ - назад. Немцы станицу сдают без боя.
Входят. На центральной площади лежит пехотный батальон. Как шли фрицы строем, так и легли - в ряд. Человек полтораста. Что-то небывалое. Тогда, в 42-м, еще не было оружия массового поражения. Многие еще подают признаки жизни. Тут же добили...
Вычислили ситуацию по сектору обстрела. Нашли через пару минут. Лежит тот самый - сломавшийся. Немцы его штыками в фаршмак порубили. "Максимка" ствол в небо задрал, парит. Брезентовая лента - пустая. Всего-то один короб у мужичка и был. А больше и не понадобилось - не успел бы.
Победители шли себе, охреневшие, как на параде - маршевой колонной по пять, или по шесть, как у них там по уставу положено. Дозор протарахтел на мотоциклетке - станица свободна! Типа, "рюсськие пидарасы" драпают. Но не все...
Один устал бежать. Решил Мужик постоять до последней за Русь, за
Матушку... Лег в палисадничек меж сирени, приложился в рамку прицела на дорогу, повел стволом направо-налево. Хорошо... Теперь - ждать.
Да и ждал, наверное, не долго. Идут красавцы. Ну он и дал - с
тридцати-то метров! Налево-направо, по строю. Пулеметная пуля в упор человек пять навылет прошьет и не поперхнется. Потом опять взад-вперед, по тем, кто с колена, да залег, озираючись. Потом по земле, по родимой, чтобы не ложились на нее без спросу. Вот так и водил из стороны в сторону, пока все двести семьдесят патрончиков в них не выплюхал.
Не знаю, это какое-то озарение, наверное, но я просто видел тогда, как
он умер. Как в кино. Более того, наверняка знал, что тот Мужик тогда
чувствовал и ощущал.
Он потом, отстрелявшись, не вскочил и не побежал... Он перевернулся на
спину и смотрел в небо. И когда убивали его, не заметил. И боли не
чувствовал. Он ушел в ослепительную высь над степью... Душа ушла, а тело осталось. И как там фрицы над ним глумились, он и не знает.
Мужик свое - отстоял. На посошок...
Не знаю, как по канонам, по мне это - Святость..."
А кто не знает, сам Глеб Бобров, почти шестидесяти лет от роду, сейчас сражается с фашистами в Донбассе.

Кот и лампа.

Есть у меня два знакомых. Обоим за пятьдесят. Оба родились на Украине, жили в СССР, служили в Советской Армии. Оба были в комсомоле. Один даже в КПСС успел побывать. Оба, до определённого момента, были обыкновенными людьми. Обыкновенными, простыми серыми, без особых успехов и достижений, без украинского фанатизма и без звериного оскала в сторону России. Но, в последнее время, вдруг, с чего не возьмись, оба возненавидели Россию. Оба захотели европейского счастья: счастливой старости, больших пенсий, путешествий по миру и прочих жизненных радостей, которые, по мнению обоих, им мог дать только Евросоюз.

Итак, первый знакомый, назовём его Александром Петровичем. Образование среднее. В молодости походил две недели на подготовительное отделение горного института, после чего это нудное занятие бросил и пошёл пить пиво, в обнимку с которым идёт по жизни до сих пор. Не семьянин. Связей порочащих холостяцкую жизнь не имел. Своей квартиры и детей не имеет. Живёт с мамой в её квартире. Во времена СССР служил в Челябинске, после чего разнорабочим работал на северных стройках Советского Союза. После развала СССР вернулся на солнечную Украину, пробовал себя в различных бизнес схемах, но, не достигнув желаемых результатов, стал членом одной строительной бригады, с которой и в Магадан за счастьем ездил, и на московские стройки и в Санкт-Петербурге удачу искал. Но, увы, отовсюду приезжал оскорблённым и обиженным суровой российской негостеприимностью. Бригада приезжала с деньгами, а вот Александр Петрович с пустыми карманами. На вопрос коллегам по бригаде, а почему так получается, коллеги Александра Петровича отвечали: “так Александр Петрович везде желал работать или библиотекарем, или начальником профсоюзного комитета или заместителем начальника предприятия по устройству презентаций. Но так как ему такую должность не предоставляли, Александр Петрович обычно болел, и почти всю вахту с диагнозом ущемлённое самолюбие провёл на грязном матраце в строительном вагончике. Вот потому-то ему работодатель кроме денег на проезд домой ничего больше и не давал. “

И вот именно после таких «оскорблений» со стороны российских работодателей Александр Петрович возненавидел и самих российских работодателей. И россиян, и саму Россию. А после разочарования Россией превратился в поклонника Европы и стал ожидать «европейского счастья».

Второй знакомый – Сергей Анатольевич. Сосед и друг детства Александра Петровича. Ни в школе, ни в среде ровесников ни авторитетом, ни предводителем никогда не был. Но таковым быть всегда хотел. В отличии от Александра Петровича, Сергей Анатольевич, по протекции папы, в горный институт поступил, где и просидел все пять лет обучения. После окончания ВУЗа вернулся в свой город, где папа устроил его мастером на фабрику, на которой он проработал всю свою жизнь. Имеет однокомнатную квартиру, которую получил благодаря папе. Пьёт исключительно за чужой счёт. С девушками, по причине определённых трат на их содержание, связей не имел. Двоюродный брат Сергея Анатольевича всю жизнь проработал на Севере СССР и России. Получил довольно таки не плохую пенсию и оформил её в России. При конвертации в гривну, она в три раза больше , чем зарплата у Сергея Анатольевича, что последнего раздражает и очень сильно озлобляет. Брат Сергея Анатольевича имеет гражданство России. Продал на Севере квартиру и купил себе квартиру в нашем городе, о чём сегодня сильно жалеет. Женат. С женою живут дружно без скандалов. Жена готовит брату Сергея Анатольевича вкусные обеды, пироги, пельмени и прочие снадобья, которые, так любит Сергей Анатольевич, но не имеет возможности их вкушать регулярно, из-за отсутствия такой жены, какую привёз из России его брат. У брата две дочери. Живут на Севере. Имеют хороших мужей. Имеют хорошую работу. Живут в достатке. У обоих дочерей подрастают дети – внуки брата. А ещё брату с женой по два раза в неделю звонят зятья и говорят: “батя, ну что вы там с тёщей сидите, смотрим по телевизору о событиях на Украине и за вас тревожимся. Бросайте всё и езжайте сюда. Если надо, поможем и с деньгами, и с жильём. И со всем другим.”

А Сергея Анатольевича никто и никуда не зовёт. Впереди крохотная пенсия, если он до неё доживёт. Ни жены, ни внуков. Ни шиша. Одна радость – сосед Александр Петрович, который и компанию под самогон да жаренную картошку составит, да разъяснит, что в том, что у них обоих такая плохая жизнь, виновата Россия, которая мешает Украине войти в Европу, где их ждёт манна небесная и море халявы.

А ещё Сергея Анатольевича раздражали речи брата о красотах Севера, о возрождающейся России, о том, что он совершил большую ошибку, променяв Россию на ту Украину, которую он видит сегодня. Также Сергея Анатольевича выводили из себя речи брата о том, что Украине нужно было за Россию держаться зубами, а не ругаться с ней, и что история украинского народа, неразрывно связана с историей старшего братского народа России. И так, день за днём, рассказы Александра Петровича о европейском счастье, пироги жены брата и рассказы брата о превосходстве России над Украиной вызвали ненависть Сергея Анатольевича и к брату, и к его жене, и его рассказам о России и ко всему российскому.

Захотелось в Европу. К европейскому достатку и к европейскому душевному покою.

Как-то, с месяц назад, встречаю я Сергея Анатольевича, а он мне и говорит, что мол большое испытание меня ждёт, еду в Россию, в Пермь, к родственникам матери. Попросили приехать. Денег на дорогу прислали. Не хочется, но поеду. Посмотрю на эту российскую азиатчину, на их покосившиеся избы да лапти. Небось, до сих пор в них ходят, необтёсанные. На том, с Сергеем Анатольевичем и расстались.

Несколько дней назад пошёл я скупиться на городской рынок. Смотрю, Сергей Анатольевич по рынку бродит. Поздоровались. Сергей Анатольевич говорит:” а может по коньячку…” С данным «свидомым паном» мне общаться удовольствия не доставляло никогда. Но, учитывая то, что он ездил в Россию, и мне хотелось узнать о его впечатлениях от этой поездки, я согласился с ним побеседовать.

Зашли мы в кафешку на рынке. Сергей Анатольевич взял себе сто грамм какой-то гадости, налитой в бутылку из под коньяка. Я ограничился чайком. Сели за дальний угловой столик. Только начали разговор, откуда не возьмись, в кафешку заходит Александр Петрович. Увидев нас, купил себе холодный пирожок и присел к нам. Из-за полы у него выглядывала бутылка чмурдяка. И беседа началась.

- Ну как там Россия, — спросил я у Сергея Анатольевича.

- Да как, — встрял Александр Петрович, - Пьянь да рвань. Скоро их штаты разорвут. За полчаса с землёй сравняют.

То же самое я ожидал услышать и от Сергея Анатольевича. Но тот, собиравшийся выпить свои сто грамм за три приёма, посмотрев на Александра Петровича и махнув их за один приём, начал повествование:

- Больно мне говорить братья, но душа моя горит. Злоба и ненависть меня одолевают. Несправедливость меня удручает. Ну как же такое может на белом свете твориться… Мы, европейцы, а живём хуже азиатов неотёсанных.

Александр Петрович аж поперхнулся от услышанного.

- Ты что несёшь, сосед. Говори яснее.

- Да что тут говорить, Петрович. Ехал я сначала на автобусе в Москву. Душу коробить начало прямо на пограничном переходе. Наши европейские пограничники – ну оборванцы. Грязные. Небритые. От кого перегаром несёт, а от кого и свежаком. Злые как собаки. Всё у них из рук валится. Не проверка, а мучение. А у москалей и проверяющие трезвые, и мундиры на них не нашим чета. На таможенниках рубашки белые. Да и проверку провели в три раза быстрее. Дорога до Москвы – хоть чай с блюдечка пей. За всю дорогу, автобус ни разу не колыхнуло. Ночью, пришлось шторку закрывать — свет от фонарей на дороге спать мешал. Почти вся трасса освещённая.

Александр Петрович, налил другу чмурдяка.

- На, отхлебни, да успокойся. Да не выдумывай лишнего. Правду говори.

- Так я правду и говорю, — насупился Сергей Анатольевич. — С болью в сердце говорю. Приехали мы в Москву. А там…

И Сергей Анатольевич начал рвать на себе рубаху.

- Приехал я в аэропорт. Оттуда самолётом на Пермь. Весь полёт думал о несправедливости. Как же так? Мы – европейцы… А тут, какие-то азиаты. А почему же эти азиаты живут так , как нам и не снилось.

- Ну что ты хочешь, — разговор продолжил Петрович. — Ну это в столице у них так. А ты отъедь на двадцать километров от Москвы, и увидишь там такое, чего на нашей Украине в самом глухом селе не сыщешь. В Перми то, небось, по городу свиньи в лужах купаются.

Сергей Анатольевич, опрокинув ещё одну рюмашку чмурдяка, тупо посмотрел на Петровича.

- Я весь полёт на это тоже надеялся. Но в Перми меня постигло разочарование и шок. Дороги – ни бугорков ни ямок. Везде чистота и порядок. Родственники, сволочи, меня как родного приняли. За стол усадили. Хохлом и бандеровцем не обзывали. Наоборот, сказали, что они Украину любят, а украинцев братьями считают. И что они верят, что Украина выстоит. И отношения с Россией наладятся. И что они, россияне, если Украина изменит своё отношение к ним, всегда готовы прийти ей на помощь. Я думал, что это родственники передо мною спектакль разыгрывают чтобы мне душу потерзать. Пришёл их сосед. Ну думаю. сейчас из этого москаля правда польётся. Так нет. Он тоже туда же. Мол, всё будет хорошо. Всё перемелется. Сговорились, наверное.

Я там неделю был . Смотрел их поганое москальское телевидение. Надеялся правду увидеть. Ждал, что они личико то своё откроют. Выскажут, что о нас европейцах думают. Позавидуют вслух нашему европейскому будущему. Так нет же. И ни одного плохого слова в адрес Украины не услышал. Газеты их паскудные читал. И там – то же самое.

На лице Сергея Анатольевича отобразилась неприкрытая злоба. На глазах выступили слёзы.

- Я ведь знаю, что они все сволочи. Я ведь знаю, что они нам чёрной завистью завидуют. Завидуют нашему европейскому выбору, демократии. Они дикие и тупые азиаты и всех нас хотят уничтожить. Но, почему же они, об этом нам не говорят прямо? Добренькими хотят быть, сволочи. Своего президента уважают, мерзавцы. Своей страной гордятся. Ну как такое пережить, Петрович? Мало мы их на Донбассе стреляем, мало.

А когда я уезжал, представляешь, тётка даже слезу пустила. Говорила, что если будет трудно, то приезжай к нам, поможем чем сможем. Брат смартфон подарил. Гостинцев разных надавали. Добренькими хотят казаться, сволочи. Ненавижу их, москалей проклятых.

Слёзы катились по небритым щекам Сергея Анатольевича. А Александр Петрович, гладил друга и соседа по его лысой голове, и успокаивал:

- Не плач дружище. И на нашей улице будет праздник. Вот придём в Европу. Заживём по европейски. И все твои родственники, вместе с их соседом и всеми их соплеменниками умрут от зависти. А мы попляшем на их похоронах. А пока наливай. Может попустит…
http://трымава.рф/?p=23458

Украина - сверхдержава! В грядущем, конечно...

После свержения Петра Порошенко и его коррумпированного президента Украина превратится в сверхдержаву, которая будет диктовать условия Европе. Об этом со сцены Михомайдана заявил беглый грузинский президент Михаил Саакашвили.
«Там где есть сила, там будет Украинская сверхдержава, которая будет диктовать условия в Европе и всем другим, и где люди будут жить достойно… Что стоит между нами и этим будущим? Это маленькая кучка олигархов, барыг – президент и его окружение», — сказал он, заверив, что сменить нынешнюю власть при желании населения можно «очень быстро и очень безболезненно».
«Кто-то говорит – «вот, этот гастролер, зачем он тут?» Все очень просто. Нет будущего ни у Грузии, ни у Молдовы, ни у Белоруссии, ни у кого в регионе, если не будет Украины», — подчеркнул Саакашвили.
http://www.politnavigator.net/saakashvili-obeshhaet-ukrainskuyu-sverkhderzhavu-kotoraya-budet-diktovat-usloviya-evrope.html
Многие верят!(с)

Покрашення налицо!

На Украине всё больше беднеют и всё больше воруют
.
На днях в украинских СМИ прошла незаметная информация: украинцы с каждым днём всё больше воруют в магазинах. Согласно экспертным оценкам, граждане «нэзалэжной» за 2016 год украли в магазинах розничной торговли товаров на сумму свыше одного миллиарда гривен. Это значит, что каждый двадцатый товар был украден.
.
Проблема воровства в магазинах существует во всех странах, даже в благополучной Европе. Но там воруют в большей степени для самоутверждения, на Украине – чтобы выжить.
Скрытый текст Скрыть
Сегодня на Украине основная часть населения находится за чертой бедности. Специалисты предупреждают: количество краж в магазинах будет расти и дальше. Глава фонда «Общественное мнение» Владимир Подгорнов уверен: «Чтобы изменить существующее положение вещей, в первую очередь необходимо изменить зарплаты. Недопустимо, чтобы министры получали намного больше, чем их европейские коллеги, а народ просто нищенствовал».
.
Между тем с начала этого года рост потребительских цен на Украине поставил рекорд – 15,6%. И это официальные данные, на самом деле всё намного хуже. Если сравнивать с прошлым годом, цены выросли минимум в два раза. В Европе же этот показатель на уровне 1,8% (в среднем).
.
Курс доллара на Украине с началом осени пополз верх, за ним растут и цены на продукты. Пока выручают овощи, но с началом зимы подорожают и они – овощехранилищ в стране практически нет, а делать запасы овощей на зиму, как раньше, народу не по карману.
.
Впрочем, власти обещают, что лекарства в ближайшее время не подорожают. Вернее так – цены на лекарства останутся стабильно высокими. Даже несмотря на растущий курс доллара и евро. Этому есть объяснение – цена лекарств на Украине уже достигла предела. Если аптеки захотят поднять цену ещё, станет дешевле покупать лекарства прямо из Европы, даже с учётом стоимости доставки.
.
Не растёт в цене и одежда: страну наводнило огромное количество магазинов «секонд хенд», причём качество этого тряпья всё хуже, такое впечатление, что это уже не «секонд», а третьи или даже «четвёртые руки». В то же время жители Украины сами несут на рынок свою одежду и продают за копейки.
.
Да что там – рынок! В социальных сетях на Украине появились группы по обмену: меняют вещи на еду. Иногда – на шоколадку для ребёнка, на зубную пасту, на шампунь. Но чаще – на крупы и макароны.
.
В то же время есть один товар, цена на который не растёт, а снижается, за последние три года – в разы. Это недвижимость. Огромные загородные дома продают по цене однокомнатной квартиры. Городские особняки, которые всего лишь три года назад были прекрасным вложением капитала, сегодня отдают за треть стоимости. Но не покупают. Нет желающих отапливать большие дома и большие квартиры. Уже появилась закономерность – чем больше по площади жильё, тем больше оно потеряло в цене. Такая ситуация на востоке и в центре Украины. В прифронтовой полосе недвижимость уже не имеет никакой цены, её просто бросают и уезжают.
.
В западных областях ситуация с недвижимостью немного другая – в сёлах и посёлках граничащих с Европой областей стоят законсервированные дома. Заколочены окна и двери, а жители уехали на заработки в соседние страны. И, может быть, вернутся. Но скорее всего, найдут работу, осядут за рубежом и постараются не вспоминать свою родину, ставшую в одночасье для всех мачехой.
.
А вообще, всё делается грамотно и профессионально. Война – это способ заработать миллионы. И чтобы у населения не возникало вопросов, нужно поставить это население на грань выживания, заставить бороться за существование.
.
Печальны перспективы Украины. Пока одни всё ещё пытаются рассмотреть мираж на горизонте, другим остаётся только украсть себе что-то на обед в магазине…
https://www.fondsk.ru/news/2017/10/22/na-ukraine-vse-bolshe-bednejut-i-vse-bolshe-vorujut-44887.html

По мощам и елей!

Даже одних суток не стали терпеть жители оккупированной украинскими боевиками Константиновки (ДНР) памятник карателям «АТО», установленный в городке.

На свои, лучше сказать, наворованные у жителей Донбасса или полученные за кровавые преступления деньги участники так называемого «союза ветеранов АТО», промышляющие в оккупированной Константиновке, установили 13 октября плиту по зачищенным в Донбассе «атошникам». Однако не прошло и дня, как местные жители зачистили свою территорию от этой пакости. «Памятник» разрушили почти сразу, поскольку собственным убийцам еще и почести воздавать — это надо быть свидомитами, наверное, донбассовцы не такие.
Возмущенные «активисты» от оккупантов, проукраинские особи требуют перенести «памятник» ближе к административным и военным объектам, где есть охрана ВСУ и оккупационной «администрации», а еще камеры слежения, чтобы «сепаров» местных отслеживать и «карать по всей строгости» желто-синего закона.

Полициянтами от хунты по данному «происшествию» возбудили уголовное производство. Даже статью придумали соответствующую, №194 УК бывшей Укарины «Умышленное уничтожение или повреждение имущества». Осколки «памятника» отправили на реконструкцию, надеются, что усиленный «знак» простоит дольше.

Наивные оккупанты стремятся навязать свою единоукрайну Донбассу, тому шахтерскому краю, куда в 2014-ом пригнали свою банду уничтожать «террористов-сепаров». Еще раз доказывается правда — освобождать надо и от военной и от административной оккупации весь Донбасс, безапелляционно и четко.
http://anna-news.info/zhiteli-konstantinovki-razmetali-v-pyl-pamyatnik-karatelyam-ato/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fzen.yandex.com

Из воспоминаний Константина Коровина о русской революции

Во время русской смуты я слышал от солдат и вооруженных рабочих одну и ту же фразу: «Бей, все ломай. Потом еще лучше построим!»

* * *
Странно тоже, что в бунте бунтующие были враждебны ко всему, а особенно к хозяину, купцу, барину, и в то же время сами тут же торговали и хотели походить на хозяина, купца и одеться барином.

* * *
Все были настроены против техников, мастеров, инженеров, которых бросали в котёл с расплавленным металлом. Старались попасть на железную дорогу, ехать было трудно, растеривались, не попав, отчаивались, когда испорченные вагоны не шли, и дрались из-за места в вагонах. Они не знали, что это создание техники и что это делают инженеры.

* * *
Весь русский бунт был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие люди были полны любоначалия; такого начальствующего тона, такой надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать.

* * *

Что бы кто ни говорил, а говорили очень много, нельзя было сказать никому, что то, что он говорит, неверно. Сказать этого было нельзя. Надо было говорить: «Да, верно». Говорить «нет» было нельзя — смерть. И эти люди через каждое слово говорили: «Свобода». Как странно.

* * *
Я сказал одному «умному» парню: «Слыхал, в Самарской-то губернии лошади взбунтовались, сели на пролетки, а народ заставили возить себя. Слыхал». — «Вот так штука, — сказал он и, посмотрев, добавил: — Неужто. Во ловко-то».

* * *
Ученики Школы живописи постоянно митинговали, с утра до глубокой ночи. Они реформировали Школу. Реформа заключалась в выборе старост и устройстве столовой (которая была ранее, но называлась буфет). Странно было видеть, когда подавали в столовой какую-то соленую воду с плавающими в ней маленькими кусочками гнилой воблы. Но при этом точно соблюдался черед, кому служить, и старосты были важны, распоряжались ловко и с достоинством, как важные метрдотели.

* * *

Трамвай ходил по Москве, но только для избранных, привилегированных, т. е. рабочих фабрик и бесчисленной власти. Я видел, что вагоны трамвая полны; первый женщинами, а второй мужчинами рабочими. Они ехали и не очень складно пели «Чёрные дни миновали».

* * *
Когда я ехал на извозчике, которых уж было мало, то он, обернувшись, сказал мне: «Слобода-то хороша, но вот когда в кучу деньги все сложат и зачнут делить, тут драки бы не вышло. Вот что». А я спросил его, а давно он в Москве возит. «Лет сорок», — ответил он.

* * *

Покупал спички у торговца, у Сухаревой башни, поместившегося у панели мостовой, где были кучи пыли, грязи и лошадиной мочи. Около лотка торговца лежал солдат, лицом прямо упирая в пыль. Я спросил торговца, что это он лежит, больной, должно быть. «Не, — ответил торговец, — так свой это, земляк, спит. Да мы знаем, это не всегда так будет, опять подберут. Мы хошь немного поживём по-нашему».

* * *
При обыске у моего знакомого нашли бутылку водки. Её схватили и кричали на него: «За это, товарищ, к стенке поставим». И тут же стали её распивать. Но оказалась в бутылке вода. Какая разразилась брань… Власти так озлились, что арестовали знакомого и увезли. Он что-то долго просидел.

* * *
Власть на местах. Один латыш, бывший садовник-агроном, был комиссар в Переяславле. По фамилии Штюрме. Говорил мне: «На днях я на одной мельнице нашел сорок тысяч денег у мельника». — «Где нашли?» — спросил я. — «В сундуке у него. Подумайте, какой жулик. Эксплуататор. Я у него деньги, конечно, реквизировал и купил себе мотоциклетку. Деньги народные ведь». — «Что же вы их не отдали тем, кого он эксплуатировал?» — сказал я. Он удивился — «Где же их найдешь. И кому отдашь. Это нельзя… запрещено… Это будет развращение народных масс. За это мы расстреливаем».

* * *
Учительницы сельской школы под Москвой, в Листвянах, взяли себе мебель и постели из дачи, принадлежавшей профессору Московского университета. Когда тот заспорил и получил мандат на возвращение мебели, то учительницы визжали от злости. Кричали: «Мы ведь народные учительницы. На кой нам чёрт эти профессора. Они буржуи».

* * *
Я спросил одного умного комиссара: «А кто такой буржуй, по-вашему?» Он ответил: «Кто чисто одет».

* * *
После митинга в Большом театре, где была масса артистов и всякого народа, причастных к театру, уборная при ложах так называемых министерских и ложи директора, в которых стены были покрыты красным штофом, по окончании митинга были все загажены пятнами испражнений, замазаны пальцами.

* * *
— Что бы тебе хотелось всего больше получить на свете? — спросил я крестьянина Курочкина, бывшего солдата.
— Золотые часы, — ответил он.

* * *
— В Дубровицах-то барыню, старуху восьмидесяти лет, зарезали. За махонькие серебряные часики. Генеральша она была.
— Что ж, поймали преступника? — спросил я.
— Нет, чего, ведь она енеральша была. За ее ответа-то ведь нет.

* * *
Один коммунист, Иван из совхоза, увидел у меня маленькую коробочку жестяную из-под кнопок. Она была покрыта желтым лаком, блестела. Он взял ее в руки и сказал:
— А все вы и посейчас лучше нашего живете.
— А почему? — спросил я. — Ты видишь, Иван, я тоже овес ем толченый, как лошадь. Ни соли, ни сахару нет. Чем же лучше?
— Да вот, вишь, у вас коробочка-то какая.
— Хочешь, возьми, я тебе подарю.
Он, ничего не говоря, схватил коробочку и понес показывать жене.

* * *
Нюша-коммунистка жила в доме, где жил и я. Она позировала мне. У ней был «рабёнок», как она говорила. От начальника родила и была очень бедна и жалка, не имела ботинок, тряпками завязывала ноги, ходя по весеннему снегу. Говорила мне так:
— Вот нам говорили в совдепе: поделят богачей — всё нам раздадут, разделят равно. А теперь говорят в совдепе-то нам: слышь, у нас-то было мало богатых-то. А вот когда аглицких да мериканских милардеров разделют, то нам всем хватит тогда. Только старайтесь, говорят.

* * *
Деревня Тюбилки взяла ночью все сено у деревни Горки. В Тюбилке 120 мужиков, а в Горках 31. Я говорю:
— Дарья (которая из Тюбилок, и муж ее солидный, бывший солдат). Что же это, — говорю, — вы делаете? Ведь теперь без сена-то к осени весь скот падет не емши в Горках-то.
— Вестимо, падет, — отвечает она.
— Да как же вы это? Неужто и муж твой брал?
— А чего ж, все берут.
— Так как же, ведь вы же соседи, такие же крестьяне. Ведь и дети там помрут. Как же жить так?
— Чего ж… вестимо, все помрут.
Я растерялся, не знал, что и сказать.
— Ведь это же нехорошо, пойми, Дарья.
— Чего хорошего. Что уж тут… — отвечает она.
— Так зачем же вы так.
— Ну, на вот, поди… Все так.

* * *
На рынке в углу Сухаревой площади лежала огромная куча книг, и их продавал какой-то солдат. Стоял парень и смотрел на кучу книг.
— Купи вот Пушкина.
— А чего это?
— Сочинитель первый сорт.
— А чего, а косить он умел?
— Не-ет… чего косить… Сочинитель.
— Так на кой он мне ляд.
— А вот тебе Толстой. Этот, брат, пахал, косил… чего хочешь.
Парень купил три книги и, отойдя, вырвал лист для раскурки.

* * *
Тенор Собинов, который окончил университет, юридический факультет, всегда протестовавший против директора Императорских театров Теляковского, сам сделался директором Большого оперного театра. Сейчас же заказал мне писать с него портрет в серьезной позе. Портрет взял себе, не заплатив мне ничего. Ясно, что я подчиненный и должен работать для директора. Просто и правильно.

* * *
Шаляпин сочинил гимн революции и пел его в театре при огромном числе матросов и прочей публики из народа.
К знаменам, граждане, к знаменам,
Свобода счастье нам несет.
Когда приехал домой, то без него из его подвала реквизировали все его вино и продали в какой-то соседний трактир. Он обиделся.

* * *
— Теперь никакой собственности нет, — говорил мне умный один комиссар в провинции. — Всё всеобчее.
— Это верно, — говорю я. — Но вот штаны у вас, товарищ, верно, что ваши.
— Не, не, — ответил он. — Эти-то вот, с пузырями, — показал он на свои штаны, — я от убитого полковника снял.

* * *
В Тверской губернии, где я жил в Островне, пришла баба и горько жаловалась на судьбу. Помер у нее сын, выла она, теперь один остался.
— Еще другой сын, тоже кормилец хороший. Не при мне живет, только приезжает.
— Что же, тетенька, он работает что? — спросил я.
— Да вот по машинам-то ездит, обирает, значит. Надысь какую шинель привез, воротник-то бобровый, с полковника снял. Этот-то хоша жив, кормилец.

* * *
В Школу живописи в Москве вошли новые профессора: Машков, Кончаловский, Кузнецов, Куприн — и постановили: отменить прежнее название. Так. Преподавателей называть мастерами, а учеников подмастерьями, чтобы больше было похоже на завод или фабрику. Самые новые преподаватели оделись, как мастера, т. е. надели черные картузы, жилеты, застегнутые пуговицами до горла, как у разносчиков, штаны убрали в высокие сапоги, все новое. Действительно, были похожи на каких-то заводских мастеров. Поддевки. Я увидел, как Машков доставал носовой платок. Я сказал ему.
— Это не годится. Нужно сморкаться в руку наотмашь, а платки — это уж надо оставить.
Он свирепо посмотрел на меня.

* * *
Один староста — ученик, крестьянин, говорил на собрании:
— Вот мастер придет в мастерскую (класс) и говорит, что хочет, и уйдет, а жалованье получает. А что из этого? Положите мне жалованье, я тоже буду говорить, еще больше его.
Ученики ему аплодировали, мастера молчали.

* * *
Один взволнованный человек говорил мне, что надо все уничтожить и все сжечь. А потом все построить заново.
— Как, — спросил я, — и дома все сжечь?
— Конечно, и дома, — ответил он.
— А где же вы будете жить, пока построят новые?
— В земле, — ответил он без запинки.

* * *
Один коммунист по имени Сима говорил женщине, у которой было трое детей, своей тетке:
— Надо уничтожить эксплуатацию детьми матерей. Безобразие: непременно корми его грудью. А надо выдумать такие машины, чтобы кормить. Матери некогда — а она корми — возмутительно.

* * *
Коммунисты в доме поезда Троцкого получали много пищевых продуктов: ветчину, рыбу, икру, сахар, конфекты, шеколад и пр. Зернистую икру они ели деревянными ложками по три фунта и больше каждый. Говорили при этом:
— Эти сволочи, буржуи, любят икру.

* * *
К доктору Краковскому на приём пришёл солдат, говорил, что болит голова. Доктор положил его на кушетку и стал выслушивать и пощупал живот.
— Глухой черт, — закричал солдат, — тебе говорю, голова болит, а чего ты в брюхо лезешь?

* * *
Больше всего любили делать обыски. Хорошее дело, и украсть можно кое-что при обыске. Вид был у всех важный, деловой, серьезный. Но если находили съестное, то тотчас же ели и уже добрее говорили:
— Нельзя же, товарищ, сверх нормы продукт держать. Понимать надо. Жрать любите боле других.

* * *
Когда не было дров, а были холода, то ломали в квартирах пол, паркет, топили им печи, а потом с трудом ходили по одной доске в квартирах. Женщины очень сердились на это.

* * *
Рыболов Василий Захаров, переплетчик, приятель мой, пришел ко мне. Смотрю, у него под глазом синяк.
— Что же это, Василий, с тобой, где это ты?
— Да чего, — говорит, — то же самое, что и было. Подошел я к милиционеру, говорю ему: «Товарищ хожалый, где бы тут пивца раздобыть, бутылочку?» А он как даст мне разá по морде, два. «Вот тебе, — говорит, — хожалый, а вот и пивцо».

* * *
Один молодой адвокат совершенно лишился голоса, ничего не может сказать, хрип один, и потому он стал писать на бумаге и написал, что на митинге адвокатов лишился голоса. Один из моих приятелей ответил ему, что это ему свыше, так как он, вероятно, все сказал, и больше, значит, не надо.

* * *
На кухню моего дома в деревне вошли вооруженные солдаты и спросили у служанки Афросиньи спички и папиросы. Собака моя, колли, Марсик, спряталась под стол и стала лаять.
— Ты что, подлая, лаешь? — и хотели ее стрелять.
Афросинья заступилась за собаку, кричала:
— Почто ее стрелять, собака хорошая.
— А чего она лает, — сказали солдаты.

* * *
В доме, где я жил, был комендант Ильин, бывший заварщик пирогов на фабрике Эйнем. Он говорил:
— Трудная служба (его, коменданта), куда ни гляди — воры. У меня два самовара украли и шубу. У меня, у коменданта. Чего тут.
Он забил досками все парадные входы дома: ходить можно было только через задние двери, выходящие на двор, где он поставил у ворот часовых с ружьями. Тут же, в тот же день у него украли опять шубу у жены его и дочери.
— У меня ум раскорячился, — говорил комендант Ильин. — Ничего не пойму, как есть.

* * *
— Вы буржуазейного класса? — спросил меня комендант Ильин.
— Буржуазейного, — отвечаю я.
— Значит, элемент.
— Элемент, значит, — отвечаю я.
— Не трудовой, значит.
— Не трудовой, — отвечаю.
— Значит, вам жить тут нельзя в фатере, значит. Вы ведь не рабочий.
— Нет, — говорю я ему, — я рабочий. Портреты пишу, списываю, какой, что и как.
Комендант Ильин прищурился, и лицо превратилось в улыбку.
— А меня можешь списать?
— Могу, — говорю.
— Спиши, товарищ Коровин, меня для семейства мово.
— Хорошо, — говорю, — товарищ Ильин, только так, как есть, и выйдешь — выпивши. (А он всегда с утра был пьян.)
— А нельзя ли тверезым?
— Невозможно, — говорю, — не выйдет.
— Ну ладно. Погоди, я приду тверезый, тогда спиши.
— Хорошо, — говорю, — Ильин. Спишу, приходи.
Больше он не просил себя списать.

* * *
Разные девчонки и подростки держались моды носить белые высокие чулки. Подруги ходили парами. Все парами: подруги, значит. В этом была какая-то особенность. Они были очень серьезные и сразу расхохатывались. Они ходили под руку одна с другой, и все куда-то торопились. Но если кавалер заговаривал, они останавливались.
— Я вчера вас, барышня, видел на Тверской, вы с кавалером шли, — говорил молодец.
— Извиняюсь, ничего подобного, — отвечала девица.
Видно было, что свобода в кавычках ах как понравилась девицам. Одна горничная, Катя, очень милая и довольно развитая и добрая, забеременела. Оказался любовник женатый, вроде комиссара: отбирал хлеб, который в деревне ее был, где она была временно на побывке.
— Катя, — говорили ей ее родные, — у тебя были хорошие женихи. Что ж ты замуж-то не вышла? А вот этот-то, женатый, тебя бросил беременной.
— Нешто я знала, что он женатый. Он не говорил. Мне понравилось, что все же он какой ни на есть начальник.

* * *
Были дома с балконами. Ужасно не нравилось проходящим, если кто-нибудь выходил на балкон. Поглядывали, останавливались и ругались. Не нравилось. Но мне один знакомый сказал:
— Да, балконы не нравятся. Это ничего — выйти, еще не так сердятся. А вот что совершенно невозможно: выйти на балкон, взять стакан чаю, сесть и начать пить. Этого никто выдержать не может. Летят камни, убьют.

* * *
Алешка Орчека со станции Титлы, где недалеко от станции была моя мастерская, пришел ко мне и рассказывал:
— Когда я на Лубянке служил, послали нас бандитов ловить на Москву-реку. Они там у реки держались. Мы идем и видим: кто-то трое в водосток лезет, большая труба-то к реке. Мы туда. Да. Они в трубу залезли. Мы их оттуда за ноги. Ну, что смеху-то было.
— Ну, они, что ж, — спросил я, — ругаются?
— Чего тут. Смеху что… — и он смеялся. — Чего ж ругаться. Они мертвые ведь. Мы их в трубе наганами всех кончили.

* * *
Во время так называемой революции собаки бегали по улицам одиноко. Они не подходили к людям, как бы совершенно отчуждавшись от них. Они имели вид потерянных и грустных существ. Они даже не оглядывались на свист: не верили больше людям. А также улетели из Москвы все голуби.

* * *
Ехал в вагоне сапожник и говорил соседям:
— Теперь сапожки-то, чтó стоят. Принеси мне триста тысяч, да в ногах у меня поваляйся — сошью, а то и нет. Во как нынче.

* * *
Товарищ комендант дома Ильин, мрачный, пришел ко мне.
— Что, — говорит, — товарищ Коровин, жить нельзя боле. Хочу уходить.
— Что же такое? — говорю я.
— Ну что… воры, жулики все.
— Да что ж это такое?
— Тебя еще не обокрали?
— Не совсем, — говорю я. — Украли шубу и пальто.
— Это хорошо, — говорит комендант. — Высоко живешь. А я не знаю, как и быть. Деньги ведь у меня разные, казенные тоже… не держу дома: нельзя… Своруют.
— Кто же?
— Все, все… И жена, и дочь, и отец, и все, кто зайдет, — никому веры нет.
— Да что ты, Ильин… Это безобразие.
— Чего тут. Держу деньги, товарищ Коровин, веришь ли, в дровах, в стружках, в помойке или где под камнем, на улице… и то хоронюсь, ночью прячу, чтоб не увидал кто.
— Но отчего же ты, Ильин, при себе не держишь, за пазухой или в сапогах?
— Что ты, нешто можно? Эк сказал. А узнают — непременно убьют. Все жулики. И чего их стреляют — мертво прямо. А их боле и боле еще. Да и то сказать — нельзя же весь народ перестрелять.
— Что же это, — говорю я, — как же тут быть?
— Я думаю так, — говорит Ильин. — Лучше бы все, что ни на есть, деньги, разделили бы поровну — ну и шабаш. Как хочешь потом. Хочешь, пей, хочешь, что хочешь, — и шабаш.
— Ну, а потом-то что ж, товарищ Ильин? — Ну, кто пропьет — значит, опять воровать начнет.
— Да, верно. Что тут делать?
И он, качая головой, с грустью ушел от меня.

* * *
«Повез я картошку, три мешка, в Ярославь продавать. А меня со станции-то в город и не пущают. Отряд, значит, стоит. Говорят мне: „Торговать нельзя боле“. Что тут. А мне какой-то человек и говорит: „Скажи, — говорит, — им про себя, что я, мол, помещиков грабил и жег. Пустят тогды тебя“. Я и подошел к отряду опять и говорю: я так-то и так-то, помещиков грабил, жег. Они глядят на меня, а старшой-то и говорит: „Ладно, — говорит, — óдень, значит, куда девал ты?“ А я не знаю, что сказать. „Ну, — говорит, — где у тебя картофель-то?“ А я, на мешки показывая, говорю: „Во“. А он приказывает, говорит: „Бери“. Те картофель тащут у меня. И говорит: „А его надо рестовать. Потому народные деньги, — говорит, — он утаил. Его, — говорит, — к расстрелу надо поставить“. Я бегом. Во бежал. И спрятался в яме. Беда».

* * *
— А чего ему не жить: дом железом крыт и крашен, одежи много.
— Но ведь он и грамотный, — говорю я.
— Что грамотный… Грамотой-то сыт не будешь. Его за дом-то сажали. Ишь, говорят, дом-то железом крыт. Ну и посадили. В тюрьме-то парашки носил. Выпустили. Все на дом-то глаза пялют: крашеный потому и железом крыт. Все к ему и идут: давай деньги. Не верят, что у него денег-то нет. Ну, двое со станции надысь ему рыло набили больно. Значит, что деньги не дает. Не верят. Дом-то крашен, железом крыт. А у Сергея-то рыбака дом без двора, лачуга, солома. И стекла-то нет в окне — прямо дыра, тряпкой заткнута. К нему никто и не идет. А деньги-то у его есть. Теперь все рвань одна. Нельзя чистую рубаху одеть. Наденешь — все глядят: богатей. Опасно. Ей-ей, опасно. Придут свечи («свечи» назывались отряды красноармейцев с винтовками). Ну и давай яйца, хлеб, масло, кто что. А к Сергею не идут. Чище дом выбирают. Вот надысь к Шаляпину в дачу приходили из Переяславля, пятеро с наганами. Казовые такие. Видно, что начальники.
— Где, — говорят, — у его тут брильянты лежат?
Ну, глядели. Стол у его в комнате заперт, значит. Ну его вертеть. А в столе-то, в ящике, что-то стукает, что-то лежит. Они говорят:
— Брильянты тут, значит.
Ковыряли гвоздем. Открыли. А там пузырек с лекарствием — боле ничего.

* * *
Один, встретивший моего приятеля, сказал ему, подняв палец кверху:
— «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный», — так сказал Пушкин. Мы, наша партия, все сделали, чтоб его не было. Ну что же делать — стихия оказалась выше нас. Кадетская партия не могла предвидеть этого.
— Про что же говорил вам Пушкин? Про то именно, что вы не предвидели, — ответил ему мой знакомый.

* * *
Когда в 1919 году совершенно нечего было есть, а есть все же привыкли, то находились дома, люди, какие-то остатки средств, в которых все <еще> сохранилось московское гостеприимство. Среди гостей у этих людей были всегда артисты. Они играли роль утешителей. Приходили и важно шепотом передавали радостные новости:
— Кончается, — говорили, — да, да, кончается. Вчера на Ходынке солдаты все лапти сожгли, да.
Все смотрят с вниманием, что такое.
— Ну и что же?
— Как что, — говорит удивленный артист. — Ясно, что конец.
Его сажали, угощали каким-то пирогом с творогом, с солониной. Артист сидел, ел и говорил совершенно как фельдмаршал, с важностью:
— В понедельник фабрику Абрамовичу вернули. Рабочие пришли с хлеб-солью к хозяину: «Бери, — говорят, — себе назад. Нам без тебя никак не управиться». Ресторан «Эрмитаж» на днях открывается.
— Да что вы, неужели? Кушайте, голубчик, кушайте.
И голубчик кушал…
— Да, — говорит он, — я вчера сказал в банке, как его, Ше… ше… Шешкевичу. Говорю ему: «Ну что вы, товарищ, отдайте вы из сейфа-то Ивану Ивановичу Корзихину-то. Хороший он парень. Ну что вам». — «Ну, — говорит, — для вас только. Пускай завтра приходит».
— Да что вы. Господи. Кушайте, голубчик.
И голубчик кушал.

* * *
Равенство и справедливость. Был жетон: «Да укрепится свобода и справедливость на Руси». Я получил бланк. Бланк этот был напечатан после долгих и многих обсуждений Всерабиса[183] «Заключение работников искусств, отдела изобразительных искусств». В графах бланка значилось:
Размер.
Какой материал.
Холст, краски, стоимость его.
Время потраченного труда.
Подпись автора.
Цена произведения определялась отделом Всерабиса.
В Школе живописи мастера и подмастерья. Все было хорошо, но с подмастерьем было трудно. Их работу надо было расценивать. Трудно было вводить справедливость. Трудно. Кто сюпрематист, кто кубист, экс-импрессионист, футурист — трудно распределить. Чтó все это стоит, по аршину или как ценить? Да еще на стене написано: «Кто не работает, тот не ест». А есть вообще нечего было. А справедливость надо вводить. У Всерабиса и мастеров ум раскорячивался, как они говорили. Заседания и денные, и ночные. Постановления одни вышибали другие. Трудно было, так, один предлагал то, а другой совсем другое. И притом жрать хочется до смерти. Вот как трудно вводить справедливость и равенство. Все ходили измученные, бледные, отрепанные, неумытые, голодные. Но все же горели энергией водворить так реформы, чтоб было как можно справедливее. И их души не догадывались, что главная потуга их энергии — это было не дать другим того, что они сами не имеют. Как успокоить бушующую в себе зависть? А так как она открылась во всех, как прорвавшийся водопад, то в этом сумасшедшем доме нельзя было разобрать с часу на час и с минуты на минуту, что будет и какое постановление справедливости вынесут судьи.
Странно было видеть людей, охваченных страстью власти и низостью зависти и уверенно думающих, что они водворяют благо и справедливость.

* * *
«Мир хижинам, война дворцам» было крупно написано на бывшей гостинице «Метрополь» в Москве.
— Значит, воевать с дворцами. Так, — говорил человек, одетый в поддевку, другому, одетому в тулуп. — Мир, а воевать-то надо нам. Значит, из хижин. Какой же, значит, мир?..
Тулуп слушал и сказал:
— Ежели теперь кто какой дом построит, то в ем и живи сам. Боле ничего. Так велят, значит, теперь. Я говорю им: значит, ежели печник я, значит, в печке мне и жисть вести? А мне говорят: дурак ты, боле ничего. Вот и поди, разбери тут.

* * *
— Ежели кто безлошадный, лошадей у лошадных отбирать. А те без лошадей — ай, помирай. Значит, они опять у лошадных лошадей забирать, значит, зачнут. Тогда что.
— А тогда ты, — говорит другой, — а тогда ты ему его лошадь, что отобрал у него, продай ему. У тебя деньги, а у него она опять. А то у тебя ничего, а тут деньги в кармане у тебя, вот что.
— Вот правильно, ей-ей. Ну и ловко надумали. Верно. А скажи, товарищ, сколько разов-то у него, лошадного-то, лошадь-то угонять себе можно? Скажи, как это-то постановлено?

* * *
— Значит, у купцов все товары взяли, и торговать, значит, нельзя боле. Не наживай, значит, боле. И из лавки его вон. И из фатеры вон, и иди куда хочешь. А товар, значит, его весь раздадут. В череде, значит, всем равно.
— Вот ловко, — говорит слушающий. — А дале как?
— А, значит, дале опять: работать будут товар, только купцам давать нипочем не будут, а сами мастера торговать зачнут. Вот что.
— А как же ему торговать, ежели он при работе?
— Как торговать? Прикащики торговать будут, а деньги тебе, кто работает.
— Вот ловко, вот хорошо придумано. Хорошо прикащиком быть. Вот бы место получить этакое-то. Сам не работаешь, а нажить можно.