?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Понедельник начинается в. 1.
holera_ham

Понедельник начинается в.
Жизнь и смерть программиста Саши Привалова. Сказка для научных работников старшего возраста.

Сказ первый. Дорога на Соловец.

Саша Привалов, после того как он с третьей попытки, но все же сдал проклятый кандидатский минимум, незаметно для себя самого полюбил (особливо ежели в компании были и девушки, что на факультете эстрадных клоунов, ФЭК, - ну, шучу, шучу. Конечно, Экономической Кибернетики! было делом редкостным, это вам не факультет невест, где филологини составляют подавляющее большинство) - да, таки действительно полюбил щеголять иностранными словечками.
Теперь, во времена безудержной свободы, когда не только аспиранты, но даже молодые доценты позволяли себе иной раз являться на семинары в техасах и свитерах грубой вязки, а на стене кафедр висели распечатанные на АЦПУ портреты не то что Монны Лизы, а даже и Хемингуэя, было делом вполне безопасным. Относительно безопасным, я бы уточнил.
И одним из приглянувшихся ему словечек, как лузга прилипшее к губе, было clip — в смысле, яркая отрывочная картинка, без особого начала и без, собственно, продолжения.
Когда же Саша пытался вспомнить, то было там, в далеком прошлом, пятнадцать лет тому назад — в его сознании, вместо связанных воспоминаний всплывали эти самые клипы.
Например, «Шарик».
Это когда — вокруг все зеленое и голубое, с шелестом алого шелка знамен, и он, Саша, в матроске, сидит на загорелой папиной шее, выше всех! А вокруг радостные и сияющие от счастья лица сотен и тысяч людей, заполнивших (как потом уже Саша понял, площадь Урицкого), огромные портреты Вождей на стенах Зимнего Дворца, ровные ряды могучих двухбашенных танков (если бы в «Моделисте-конструкторе» уже начали бы публиковать материалы «Танковой коллекции», то Саша уверенно определил бы их как пулеметные Т-26 второй серии, но во времена нашего рассказа до этого благолепия было еще далеко. Так что просто — могучие танки Страны Советов)... Саша радостно кричит вместе со всеми, хлопает в ладоши от переполняющего его великого счастья — жить в самой прекрасной стране на Земле! И в этот момент купленный на проспекте 25 Октября — разумеется, красный! шарик вырывает из Сашиных пальчиков бечевку и вздымается ввысь, в бескрайнее голубое небо, быстро становясь крохотной, уносимой ветром к Неве, алой точкой... И Саша вдруг горько заплакал, сам не зная почему... И Мама вытирает ему слезы кружевным, пахнущим «Красной Москвой» ( не шутите! В девичестве это были лучшие духи Броккара!) платочком и обещает, что ему купят новый, гораздо лучший шарик... а он, давясь слезами, отвечает — но ведь это будет другой! А этого, улетевшего, больше не будет. И — верно, тогда Саша впервые вдруг почувствовал, что это такое. Когда больше никогда, никогда не будет...
Или другой клип. «Лаковые босоножки.»
Однажды ранним утром, уже после того, как в узком колодце ленинградского двора Саша досыта наигрался в войну с фашистами, Мама заботливо поясняла ему, что и где лежит в его чемоданчике. Потому что он ехал Надачу, и ехал один! Надаче было очень здорово, там были сосны, и Залив, и бабочки, которые надо было ловить желтым марлевым сачком. А потом отпускать. Обидно было, что Саша Надачу должен был в этот раз ехать один, потому что Мама и Папа были нужны Наработе. Но они скоро приедут, очень-очень скоро, а пока Саша будет вести себя хорошо, верно?
На вокзале было много, очень много детей, и Сашиного возраста, и поменьше, и постарше. Которые совсем взрослые, с красными пионерскими галстуками (вот им Саша люто завидовал! Как это здорово, маршировать строем, под барабан! Отдавать салют! И вообще, быть всегда готовым! Но увы, он даже октябренком не был, потому что еще и в школу не ходил!) брали младших за руки и подсаживали на высокие ступеньки зеленого вагона. А потом рассаживали на жесткие лавки пригородного вагона, попарно. Саша хотел сесть к окну, чтобы помахать Маме, когда поедет — но у окна села толстая и некрасивая девчонка в цветастом сарафане и новеньких красных лакированных босоножках. Которая загородила ему всю картину. Но Саша все равно махал рукой в окно, и верил, что Мама его привет увидела. А потом они ехали, ехали, ехали... А Надача все не наступала. А соседка у окна просто достала Сашу своими капризами — то ей надо было пить, то в туалет, то ей было скучно...
А потом ей стало очень весело. Потому что поезд вдруг в визге тормозов резко остановился, и оконное стекло мигом рассыпалось в искрящуюся радужную пыль, осыпавшую сидевших на лавочках детей, и это было так красиво, что Сашина соседка радостно захлопала в ладошки. А Саша рассердился на неё — потому что это были Стеклянные Осколки, которыми можно было Порезаться.
Но даже и отругать девочку дурой Саша не успел, потому что вдруг прибежал давешний пионер, который на вокзале так ласково подсаживал его на подножку, грубо и зло схватил его за воротник, а девочку за сарафан, и поволок их, как баулы, по проходу в тамбур... А Саша — багровея от крика, скребя носками ботиночек по полу, требовал его отпустить или хотя бы взять его чемоданчик! Там Мама ему трусы уложила! И майки.
Но плохой и грубый мальчишка не слушал его, доволок до тамбура и просто вышвырнул наружу, кинувшись в вагон за новой жертвой. А Саша и девочка кубарем полетели вниз, и пахнущий креозотом песок насыпи мигом забил раззявленный Сашин рот. А когда он было отплевался, по вагону кто-то застучал огромной палкой, и полетела щепа, больно оцарапавшая Сашин лоб.
И насыпь вдруг подскочила и больно Сашу ударила. Вышибив из него и дух, и дыхание. А когда он пришел малость в себя, сквозь забившую ему уши вату от услыхал какие-то крики, и что-то горело...
Прямо перед ним лежало что-то красное, мокрое, похожее на кучу спутанных серо-розовых веревок. И только потом, сильно повзрослев, Саша понял. Что это было все, что осталось от выпотрошенного осколками спасшего его пионера. А рядом с этой бесформенной кучей парного мяса лежала абсолютно целенькая, пухленькая детская ножка, обутая в новенькую, даже не поцарапанную лакированную туфельку.
В общем, Надачу они не поехали.
Или вот, клип «Известка»
Это когда вокруг темно. Не просто темно, как с головой накроешься одеялом. А липкий, промозглый мрак, абсолютно непроглядный. И очень холодно, так холодно, что пар изо рта застывает изморозью на укутанном шарфом лице. И в животе мучительная, тянущая, нескончаемая голодная боль. Счастье, что Сашина кроватка стоит у самой стены. И он, выпрастав из-под одеяла, под которым он лежит одетый и в пальто, и в валенки, и даже в шапочку с завязанными под подбородком ушами, грязную, давно не мытую руку (потому что воду носят с Невы, а дорожка по каменным ступеням обледенела, и спускаться по граниту набережной, и потом взбираться наверх с ведрами у Воспитательниц сил осталось совсем немножко), стягивает варежку и начинает осторожно отколуповать кусочки штукатурки. А потом сует их в рот, и потихоньку, как мышка, грызет... Обманывая себя тем, что что-то вроде и ест.
А потом за этим увлекательным занятием его застает Воспитательница. И с размаху бьет его, крича, что он подлец и сволочь, и хочет подохнуть от заворота кишок.
А потом плачет, и дает ему пососать крохотный кусочек сухарика, в обмен на обещание никогда. Никогда больше так не делать.
Но он обманывает. Потому что кушать хочется.
Или вот. «Голубой свет».
Это вот чего. Это бескрайняя серо-белая муть. Это пронизывающий холодный ветер. Это запах скверного бензина, тряска и вой натруженного мотора полуторатонки. В кузове которой сидит Саша и еще два десятка закутанных в самое невероятное трепье мальчишек и девчонок, которых, словно наседка цыплят, охватила руками Воспитательница. Машину трясет и мотает, в лицо Саши летит косой и мокрый снег. Но он терпит, потому что Воспитательница сказала, что они скоро приедут на Большую Землю, и там их Покормят. А Саша ей верил, потому что в серьезных вещах Воспитательница никогда не врала.
И они едут, едут и едут... А потом вдруг что-то сильно трещит. И лицо Воспитательницы вдруг становится жестоким. Мгновенно оглядев своих подопечных, она словно выбирает... И схватив Сашу, сильно и точно швыряет его за борт кузова, как баскетбольный мяч. И уже улетая, Саша замечает, как она крепко охватывает тех детей, которые с ней остались...
А он с размаху хряпается на покрытый сырым февральским снегом лед, подскакивая на нем, точно и вправду мячик, не очень-то ушибается... Уж больно на нем тряпья накручено, как копуста. Но Саше очень обидно! За что с ним так! Воспитательница злая, злая! Она не хочет, чтобы Сашу Покормили!
Саша вскакивает на ноги, собираясь бежать вслед за машиной... Но никакой машины нет.
Только в огромной полынье шипит и бурлит черная ладожская вода. Растерянный Саша подбегает к краю полыньи — и видит, как там, сквозь черно-зеленую глубину, прекрасным голубым светом светят фары грузовика... И это кажется Саше таким красивым, что он делает шаг к краю, лишь бы не остаться одному в этой серой ледяной метельной круговерти, но сильные руки, пахнущие бензином, подхватывают его и несут к другой машине... Много их, машин, было на трассе. И многие доезжали.
Такие дела.
Но были клипы и повеселей.