?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Previous Entry Share Next Entry
Витязи из Наркомпроса (продолжение-8)
holera_ham
Глава седьмая. “Мы горластые, мы вихрастые, нам не нужен душевный покой...”

1.

Когда на крытом, с резными балясинами крыльце веранды вдруг раздался оглушительно-громкий барабанный бой, заглушаемый режущими душу диссонансами горна, Натка машинально, чисто риторически спросила:
- А это еще что такое?
Ответом ей было звонкое:
Кто идет? Мы идем!
Кто поет? Мы поем!
Кто шагает дружно в ряд?
- Пионерский наш отряд!
Дружные, веселые, всегда мы тут как тут!
- Пионеры ленинцы, сталинцы идут!
Будь готов - всегда готов!
Будь здоров - всегда здоров!
- А-а-апчхи! - совершенно уместно прямо в тему чихнул Савва Игнатьевич. И, вытирая нос краем простыни, которым был закутан его кривоплечий, волосатый торс, стеснительно добавил:
- Спасибо, хлопчики... И вам не хворать!
Меж тем дверь широко распахнулась, и на веранду вступили десятка полтора промокших до нитки красногалстучных мальчишек и девчонок, школьников первой ступени, предводительствуемых одетой в зеленую командирскую плащ-палатку белокурой вожатой с лошадиной вытянутой физиономией, у которой зато алый галстук, сколотый золоченой заколкой, лежал на высокой, обтянутой белой блузкой груди ну совершенно горизонтально!
“Вот это вы-ы-ымя! Интересно, голубушка, тебе хомут не жмет?” - зло подумала Натка.
Белобрысая вожатая зорко зыркнула по сторонам... На секунду её взгляд сурово задержался на сохнущем среди протянутых под потолком веранды веревок Наткином платье, но, потом со снисходительным презрением мазнув по самой Натке, стал равнодушно-ленивым : мол, ты, страхолюдина-тощуха, мне явно не соперница! “Не соперница, говоришь? Ну, ну...” - с внезапной яростью, удивившей её самоё, подумала Натка и этак как бы случайно чуть высунула из-под покрывала свою голую ножку, и пошевелила в воздухе крохотными розовыми пальчиками...
Валерий Иванович (Натка увидала это боковым зрением, ничуть не повернув головы- очень надо!) от этого зрелища вмиг стал похож на голодного дворового барбоса, увидавшего смачный кусочек еврейской колбасы...
“Батюшки! Сейчас ведь кинется!” - с радостным ужасом подумала Натка.
Но увы! Тут трубач еще что-то визгливо протрубил, барабанщик еще раз стукнул по мокрой барабанной коже, и вперед выступила сопливая (и в буквальном смысле тоже — сопли тянулись аж до губы!) пионерка, которая отдала Валерию Ивановичу пионерский салют и звонко прокричала:
- Товарищ Бекренев! Решением Совета Отряда юных пионеров Московской Железной дороги имени Ленина, за спасение жизней будущих защитников Социалистической Родины, мы принимаем тебя в ряды нашего звена имени товарища Крата!
Барабанщик издал глухую барабанную дробь, и подбежавшие к растерянно привставшему Бекреневу мальчишка и девочка повязали ему совместными усилиями красный галстук...
- К борьбе за дело Ленина -Сталина будь готов! - Вскинула руку вверх белобрысая вожатая.
- Всегда пожалуйста...,- растерянно ответил новый пионер, придерживая рукой сползающую простыню.
Наблюдавший за этой феерической картиной Савва Игнатьевич вдруг очень громко и весьма душевно заржал.
А Натка всё с ошеломленным видом удивленно крутила головой: какие ещё пионеры? Спасение каких жизней? Что вообще происходит?
На счастье, в соседней комнате раздался резкий дребезг телефонного звонка...

2.

Сказать, что Бекренев пребывал в полнейшем отчаянии, означало назвать алкоголика, разбившего трясущимися руками в ужасное похмельное утро последнюю рюмку водки, несколько огорченным... Не просто ужас, а ужас-ужас-ужас...
Чертовы пионэры! Ну кто вас сюда звал, изверги?! Пришли, настучали в барабан, галстух свой масонский повязали... А что теперь подумает Она? А вот что: Бекренев специально зазвал Её к себе домой, чтобы похвастаться перед нею своим бла-а-ародным поступком... Вот чего она подумает. Господи, стыд-то какой...
Стыд Бекренева разжигало еще и то обстоятельство, что, увидев вдруг Наташу, в своём наивном ребяческом бесстыдстве случайно обнажившую такую маленькую и стройную ножку, что Валерий Иванович умилился...
Да, умилился, милостивые господа! Но, entre nous , при том внезапно испытал такую мощную érection , какую не испытывал со времен гимназической юности, читая “Опасного соседа” Льва Пушкина. Стыд, стыд, господа мои... К кому он испытал вдруг такое неслыханное звериное влечение? К невинному, чистому ребенку, юной девочке... Ну, как если бы он увидал няньку, купающую голенького младенца, и воспылал бы к этому дитяти греховной страстью...
Выручил было Бекренева раздавшийся телефонный звонок. Он ринулся, чуть не снеся по дороге оторопелую пионэр-вожатую, извинившись, попытался её обогнуть и зацепился углом своей простыни за острый выступ на обитой штофом старинной козетке (которую, мерзавку такую, он самолично подобрал на ильинской помойке, отмыл, заштопал...а она вот чего!)
Застрявшая простыня дернулась вниз, и Бекренев вдруг очутился нос к носу с двумя молоденькими барышнями, одетый лишь в линялые ситцевые трусы до колен. С пионерским галстухом на голой шее, ага. Да Господь с ними, с этими трусами! Чистые, и ладно. Нынешняя молодежь, привыкшая к спорту и гимнастическим праздникам, при виде мужских culotte в обморок не падает. Но то, что было под трусами...
Вообще, Господь Валерия Ивановича своими щедротами отнюдь не обидел, а потому пионэр-вожатая мигом радостно-восхищенно вздыбила домиком белесые, как у поросенка, бровки, удивленно повела белокурой головкой и аж рот приоткрыла от изумления... На её круглом, курносом лице явственно читалось недоверие к своим голубым глазам, и было видно, что она с трудом сдерживает себя, чтобы не потрогать ладошкой такое чудное, редчайшее явление живой природы, дабы убедиться в его подлинности.
К счастью, было видно, что зато Наташа в силу своей чистоты и невинной неискушенности просто ничего и не поняла.
Приседая, непрерывно по-французски извиняясь, Бекренев бочком-бочком, как краб, прокрался в комнату и захлопнул наконец за собой дверь. Не обращая внимания на дребезжащий пронзительной бесконечной трелью междугороднего вызова аппарат, он швырнул простыню в угол и насилу лихорадочно разыскал в углу шкапа пусть не глаженные, но достаточно приличные брюки.
Натянув их на себя, Бекренев попытался сорвать с шеи проклятый галстух, но только туже его затянул и чуть было не задушился...
Плюнув на него, он схватил телефонную трубку:
- Алло, вас слушают!
Но в трубке раздавались только длинные гудки... Валерий Иванович опустил в задумчивости черную эбонитовую трубку на корпус аппарата, и прислушался. С улицы доносился совершенно неожиданный здесь и сейчас стук молотка.
Распахнув окно, вдохнув полной грудью сырой и бодрящий после грозы воздух, Бекренев высунулся с подоконника по пояс, дабы посмотреть, кто это у него на дворе хозяйничает? И увидал одного из давешних пионэров, приколачивающих к стене его дома сатанинскую красную жестяную пентаграмму.
- Ты это чего делаешь? - вскричал Валерий Иванович. - Ты это зачем?
- Все в порядке! - радостно улыбнулась ему вставшая под окном, как лист перед травой, уже скинувшую свою зеленую накидку пионэр-вожатая, и, чуть прогнув спинку, (так, что не выдержавшая напора юной плоти пуговка на блузке отлетела, словно пуля!), ленивым жестом поправила свою белокурую шевелюру. - Красная звездочка, это значит, что теперь мы берем над вами шефство! Будем вам во всём помогать... Ежели чего, меня Ксюшей зовут. Только позовите... Да меня и звать не надо, я сама к вам приду...
И руководитель местной школьной молодежи глупо захихикала, бесстыдно глядя на Бекренева своими круглыми, как у коровы, глазищами...
- Ну и чего ты на неё пялишься? - зло прошипел кто-то сзади. И Валерий Иванович чуть не взвыл: нежная девичья лапка впилась ему в бок всеми своими пятью острыми коготками, да с ещё с подвывертом...

3.

Когда Валерий Иванович, точно малость постаревшый Иосиф Прекрасный от сладострасной жены Потифара, наконец бежал от пышнотелой красногалстучной юницы, совершенно по библейски оставив в ея руках край своего белого пеплоса, о. Савва осторожными намеками быстро прояснил для себя суть дела...
Вот вам и мутный Бекренев, доселе вызывавший в душе о. Саввы какие-то смутные сомнения. А казалось бы, почему? Вот, человек живет нараспашку, что у него на уме, то и на остром злом языке, а всё как-то не лежала у батюшки душа к нему... Всё чудилось о. Савве в нём какая-то странная двойственность, точно прозревал он над бекреневской головою некую странную двойную аспидно-черную тень. Ох, права была матушка Ненила, которая не раз ему говорила: мнителен ты больно, батька!
«Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто душу свою положит за други своя.» - истинно, истинно говорю вам, по Божески поступил Валерий Иванович! Жизнию своею рисковал, дабы чад от погибели уберечь. Да как такому человеку теперь и не верить?
Сам-то о. Савва не находил в таковом поступке ничего необычного или странного, и будь он на месте Бекренева, так же бестрепетно кинулся бы спасать чужих детей, разве, горько сожалея об печальной будущей участи детей своих собственных, коих, впрочем, Господь без милости всё одно не оставит.
А потому он совершенно успокоился наконец в отношении Валерия Ивановича, попеняв себе в будущем относиться к незнакомым людям с гораздо большим доверием. Потому что люди в подавляющем своём большинстве вельми хорошие. А оставшееся ничтожное количество не совсем хороших людей рано или поздно всё равно раскается, и они тоже станут хорошими. Понятное дело, о. Савва судил о людях по самому себе.
Меж тем незримый абонент дозвонился наконец до их гостеприимного хозяина, и оказался секретаршей из Наркомата. Сие обстоятельство ни на миг не удивило о. Савву. Потому что с первой же минуты он ощущал чьё-то незримое к себе внимание, чью-то постоянную невидимую опеку... Конечно, сие обстоятельство можно было бы списать на чрезмерную мнительность, а вот как вы объясните, что секретарша твердо знала, где именно они сейчас находятся? Коли они еще и сами утром не знали, куда пойдут: а вдруг бы в данную минуту они изучали процесс мироточения икон с помощью трубочек и пузырьков с ладаном в Центральном антирелигиозном музее имени Ярославского?
Нет, воля ваша, а дело здесь нечисто...
Но, как бы то ни было, секретарша сообщила, что командировка их начальством полностью одобрена, все приказы подписаны, бухгалтерия все расчеты произвела и их ждут в кассе...
Да, кроме того, раз они всё равно едут в Барашево, так по дороге им нужно заскочить в бывший Новосспасский ставропигиальный мужской монастырь, что за Крестьянскою заставою (ага! совсем им по дороге!), в котором действует ныне детский приёмник НКВД. И забрать оттуда некоего беспризорного отрока, которого следует в оное Барашево и отвезти.
И нахрена попу сия гармонь? Тут самим-бы Божьей волей до места добраться … Потому, о. Савва так и не уяснил себе, как и каким способом они до этого загадочного, на картах не обозначенного места, добираться будут. А тут ведь еще и ребенка с собой не пойми куда придется тащить...Ведь его же кашей, например, утром потчевать нужно. Детям каша вельми полезна. А где её в дороге сваришь? В дороге не еда — слёзы.
Так, горестно вздыхая, о. Савва натянул на себя не вполне просохшую неудобную партикулярную одежду, привычно сожалея об старом, добром своём подряснике, который нашивал непрерывно с четырнадцати лет почти по нынешний день... По нынешний, конечно, о. Савва подумал чисто в фигуральном смысле. Потому как был он ныне служением запрещен, вот уже почти два года как...
Увы! Не принес тогда отче Савва епархиальному живоцерковному епископу (прим, авт. «Живая церковь» — активно поддержанное Л.Д. Троцким обновленческое движение Русской православной Церкви. Одной из руководящих фигур обновленческой церкви можно считать сотрудника ОГПУ Евгения Тучкова. Обновленцы в своем кругу называли его «игуменом», сам же он предпочитал именовать себя «советским обер-прокурором») сладкие и достойные плоды покаяния, в виде некоторой приличествующей суммы на богоугодные дела по усмотрению Владыки...
Потому что самонадеянно счел, что чист он, о. Савва, перед Господом и людьми, хотя, честно говоря, безгрешных вовсе не бывает.
Однако, сугубых упущений в службе за собой о. Савва не числил. И полагал, что приношений потому своему начальству ему делать совершенно незачем. И глубоко ошибался! В смысле, не в наличии упущений, а в необходимости регулярных денежных дач.
И, хотя два года назад, почти сразу же, как его поперли, «учреждение антихристово», как называл преставившийся в Бозе митрополит Тихон обновленцев, само собой как-то абсолютно неслышно расточилось, причем большая часть иерархов, тесно и плодотворно друживших аж с двадцатых годов с «органами», исчезло вдруг в нетях, местослужения себе о. Савва подыскать так и не смог, во всех тридцати тысячах храмах на всей территории Союза ССР места в клире ему не было. А из школы его еще раньше поперли, как священника... Вот, как хочешь, так себе и живи.
… Сидя на вагонной лавочке, о. Савва смотрел в пробегавший мимо него неброский русский пейзаж и привычно умнО молился (прим. Авт. Читал «Иисусов Чин» - «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий! Помилуй нас, грешных!»- читается монахами безмолвно, в уме, в каждое время. По церковному преданию, когда ты эту молитву в уме читаешь, тогда и не грешишь!). Однако, не забывал чутко прислушиваться, о чем беседовали сидящие напротив него Валерий Иванович и Наталья Израилевна.
- А скажите, Валерий Иванович..., - осторожно спросила Наташа. - Вы ведь, до прихода в Наркомат учительствовали?
- Да-с. Преподавал в Кратовской железнодорожной школе биологию и химию... Я ведь на медицинском факультете в Университете учился, а там и педагогический цикл читают, имею право преподавать...
- Но ведь вы по образованию всё же врач?
- Ну как, врач... Лекарь военного времени! Ушел с четвертого курса в армию вольноопределяющимся. Сначала был фельшером в санитарном отряде, потом аттестован на военного врача...
- А почему же вы после войны в медицине не остались? Ведь врачи не меньше Республике нужны, чем педагоги? - продолжала настырно выспрашивать своего неохотно отвечающего собеседника...
- Да я работал врачом, в Даниловском уезде Северной Трудовой Коммуны (прим. Авт. Ныне Ярослаская область. Места не столь отдаленные — Пошехонье, Чухлома...Где добрые пошехонцы до сих пор верят, что ежели растопленную баню поставить на рельсы, то она поедет, как паровоз.)
- И что же, вам врачем не понравилось, да? И вы пошли в учительство! Понимаю. Я и сама после восьмилетки мечтала поступить в Московский авиационный техникум, чтобы потом в «Дерижаблестрое» летающие дворцы создавать... А может быть, даже на них летать! А меня вот вызвали в райком комсомола, и сказали: надо!
- Нет, не то..., - со знакомой о.Савве по многим тысячам исповедей душевной надрывной болью сказал Валерий Иванович. - Хотите, расскажу?
«Не надо!» - хотел сказать о. Савва, но Наташа его опередила:
- Если вам, конечно, не трудно! Вы не подумайте, я не из пустого любопытства... Но нам с вами, может быть, придется...
При словах «Нам с вами...» в глазах Валерия Ивановича вдруг плеснула какая-то совершенно безумная надежда, мгновенно сменившаяся серой пеленой тоски.
- Ну, тогда слушайте. Может быть, после моего рассказа вы положительно раздумаете иметь со мной какое-либо дело... Уехал я жить в провинцию, чтобы найти там тихое пристанище... Уж очень много пришлось повидать, и на Великой, по вашему- Империалистической войне, хотя мы её Второй Отечественной почитали, да на проклятой братоубийственной Гражданской... Да и потом, много было чего...
Нашел крохотную земскую больницу, вроде той, в которой Вересаев трудился. Представляете, стоит добротная, в лапу рубленная, крытая серебристым осиновым лемехом изба-пятистенка на краю соснового леса, до ближайшего волостного совета в деревне Горушка — десять верст, до уезда — все восемьдесят. Тишина, безлюдье... На две тысячи квадратных верст уезда населения набиралось едва пятнадцать тысяч человек, из них половина проживает в самом уездном центре, старинном городке Данилове, со всеми своими семнадцатью улочками, (из которых целых две центральные улицы мощеные, освещенные аж двумя десятками керосиновых фонарей), мирно дремлющем над узенькой речушкой Пеленгой. Кругом леса дремучие, в которых медленно и сонно текут коричневые от торфа реки с загадочными именами Соть, Касть, Ухра... Скит, фактически. Тихая обитель. Живи себе, душой отдыхай.
Да ведь свой ад каждый несет у себя за спиной. Стали мне, Наташа, сниться сны... И в каждом из них либо я убиваю, либо меня убивают. Проснешься ни свет, ни заря, весь в ледяном поту... Смотришь, не видя, как за оконным стеклом звезды по небу кружат... А звезды там огромные, мохнатые... Поверите, когда месяца нет, от них тень ложится, зеленоватая такая, призрачная...
Ну вот, один раз попробовал я для облегчения душевной боли героиновую инъекцию...Это, Наташа, вещество такое, диацетилморфин, широко применяется в качестве обезболивающего и вообще, как капли в нос при гриппе, и как успокаивающее при кашле, тоже. (прим. Авт. В музее — аптеке в Евпатории лично видел каталог лекарственных средств, среди которых был «лучший колумбийский кокаинЪ- незаменимое средство при мигренях и зубной боли». С примечанием — «отпускается строго по рецепту»)
Вроде, помогло... Спал в ту ночь мертвым сном, без сновидений... Морфин же, в конце концов. От имени Морфея, бога сна.
Так и повелось. Раз в неделю сделаешь укол — и всё становится хорошо. Эйфория какая-то появляется, на душе легко и спокойно... Потом стал колоть себя два раза в неделю, потом уже каждый день... Заметил, что привыкаю, думал, немедленно бросить. Как не так! Сразу получил одновременно и душевную боль,а к ней и тревожность, необъяснимые мышечные судороги, спазмы, жуткую бессонницу...
Стал теперь колоться уж только затем, чтобы не так ломало... Абстинентный синдром, называется.
… Валерий Иванович тяжело сглотнул слюну, потер ладонями заледеневшие щёки:
- Но это ещё не самое страшное. Мне же работать надо! Ведь к нам, в больницу, с пустяками крестьяне не ездили. Наездишься, пожалуй, за десять верст в телеге, на деревенской пузатой мохноногой лошаденке, по проселочной разбитой дороге. Которая суть просто просека в дремучем лесу. Так что уж если привезут... А я стою, помню, в залитом кровью халате, передо мной лежит на столе девочка, которая в картофельную мялку попала (знаете, деревянная давилка такая с лошадиным приводом, для терки крахмала) … Смотрю я на багрово-кровавые лохмотья, которые у неё заместо ножек остались, и не знаю, что мне сейчас делать! Потому что я забыл! После проклятого укола я всё забыл!!
Валерий Иванович с силой ударил себя кулаком по лбу и глухо застонал...
- Уехал я в Москву. Чтобы соблазна не было, и доступа к опиатам, медицину бросил. Поломало тогда меня... Пластом лежал, вены себе грыз, под себя ходил. И поделом мне. Я-то, подлец, вот он. Выжил. А ребенка, мной фактически убитого, уж не вернешь...
- Что Господь не делает, всё к лучшему. Да ведь какая бы у неё в деревне жизнь-то была? Без ножек-то? - оплошно спросил о. Савва. - Ни мать ведь, ни работница. Лишний рот. Побираться, ползать куски собирать... Разве, ей в монастырь? Так позакрывали их... Я грешный, таких страдальцев, глухо исповедовав, епатрахилью, бывало, прикрою, рот им с носом ладонью зажму, они мирно и отойдут ко Господу...
И с испугом увидел устремленный на него сквозь застилающие глаза слезы яростный взгляд Натальи Израилевны...