?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Previous Entry Share Next Entry
Витязи из Наркомпроса (продолжение-9)
holera_ham
Глава восьмая. «С паровозами и туманами в набегающие поля...»

1.

Тишина за Рогожской заставою... Впрочем, какая-то жуткая, неестественная для огромного столичного города тишина качалась и над заставою Абельмановской, и здесь, над заставой Крестьянскою... До девятнадцатого года именовавшейся Спасскою, и имевшей таможенный пост на Камер-коллежском Валу.
Покрашенное облупившейся табельной желтой краской, с ампирными колоннами, зданьице заставы еще виднелось у трамвайного круга, где тихо шипели под водяной пылью дуговые фонари.
А дальше, вниз, к недавно убранному в камень берегу Москвы-реки, только антрацитово поблескивала лужами непролазная черная грязь. Среди тонких, как лезвия ножей, полупрозрачных туч воровской походкой пробирался серебристый, узкий, как финка, месяц.
Было тихо? Отнюдь. Среди низких одноэтажных домишек, в подслеповатых окошках которых не горело ни единого огонька, было мертвецки тихо ! Тихо именно тем ознобным покоем, который только и бывает в ночных покойницких да ещё на старинных, заброшенных кладбищах.
Натка считала себя довольно храброй комсомолкой (да, по совести, таковой и действительно была!) но и ей вдруг стало не по себе.
Она робко просунула отчего-то озябшую руку под локоть Бекреневу и, близоруко щурясь, начала вместе с ним пробираться по разбитым торцам мостовой туда, где черным, точно вырезанным из засвеченной фотобумаги силуэтом высилась стройная трехъярусная колокольня, на фоне темно-синего неба, подсвеченного в стороне Центра оранжевым отблеском.
Там, вдали, звенели трамваи, гудели клаксонами автобусы и таксомоторы, нарядные зрители только направлялись в театральные фойе и в сверкающий среди зелени лампионами сад «Эрмитаж».
А здесь, буквально в двадцати минутах езды на трамвае от Яузских ворот, было безлюдье, запустение и ...
Совсем рядом вдруг кто-то завыл — высоко, с переливами, тоскливо и жутко. Натка вздрогнула от испуга и еще крепче прижалась к горячему бедру Валерия Ивановича.
- Это ничего-с, это просто бродячая собачка! Ничего страшного!- утешил Натку семенивший след вслед за ними Савва Игнатьевич. - Ничего и никого страшного здесь нет. Ни единого душегубца-с...
И добрый старичок меленько захихикал.
«Ага, ни единого! Верно! - подумала Натка. - Кроме, Савва Игнатьевич, разве что тебя...»
Как он больных-то душил во время исповеди, а? А ведь на него и не подумаешь никогда. Милый такой человек...
Наконец они выбрались на небольшую площадь перед невысокой монастырской стеной. Под надвратной церковью со сбитыми крестами, в арке низких кованых ворот, слепо лил хиленький желтоватый свет заточенный в железную решетку фонарь.
Савва Игнатьевич поднял было руку, чтобы перекреститься, да остановил её на пол-дороге:
- Тьфу ты. Чуть не оскоромился. Скажу вам, чада мои, нет хуже места, чем заброшенная церква... Пока её заново не освятишь, там такое поселиться может...
Натка презрительно фыркнула на все эти суеверия и предрассудки, решительно подошла к воротам и несколько раз решительно постучала в крашенное черным холодное железо круглым стальным кольцом, приделанным вместо ручки... В такт её ударом под аркой глухо разнеслось приглушенное, словно через вату, эхо...
Никакого результата.
Натка достала из сумочки свой револьвер и пару раз стукнула рукояткой по воротам... Никакого эффекта. Оставалось теперь только стрельнуть
Натка бы и стрельнула. Да вот беда, ей так и не удалось зарядить барабан, в который патроны упорно не хотели влазить.
- Дочка, разреши-ка я..., - осторожно отодвинул Натку Савва Игнатьевич. Потом вдруг сунул в рот четыре пальца, по два с обеих рук, и оглушительно, по-разбойничьи, с переливами, свистнул. Да так, что до самой Крестьянской заставы бешено залаяли собаки...
- Это кто-тут фулюганит? - раздался из открывшейся квадратной форточки сердитый заспанный голос. - Я вот те щас свистну, промеж рогов-то, олень сохатый ...
- Сам ты р-р-рогатый! - вдруг с непонятной Натке злостью встрял Бекренев. - Слышь, фуцан, ты кто, обзовись?
- Я тебе не фуцан!- гордо ответствовал невидимый собеседник. - Я есть помкомвзвода охраны! Видишь, решетку на петлице? Пади передо мной! - И собеседник с охотой продемонстрировал красную полоску на синей петличке, перекрещенную двумя вертикальными — так что действительно, это несколько походило на тюремную клеточку.
- Ах, извиняйте, гражданин начальник..., - рассыпался мелким бесом Бекренев. - Не спознали вас, вы уж нас помилуйте... Наталья Израилевна, продемонстрируйте гражданину вертухаю свой вездеход.
Натке вдруг до ломоты в зубах захотелось вдруг совершить абсолютно невозможное: задрав юбку, обернуться к гражданину начальнику задом и, нагнувшись, действительно ему кое-что продемонстрировать... Уж очень она не любила хамов и всяческих наглых держиморд.
Но, сцепив зубы, она с достоинством вытащила из внутреннего кармана накинутого поверх платья старенького пальто свой грозный документ.
Однако, на гражданина помкомвзовда охраны он не произвел почти никакого впечатления: внимательно прочитав документ из Наткиных рук, страж ворот приоткрыл их на ладонь... Показалась тощая фигура в темно-синей шинели, перепоясанной брезентовым ремнем, оттягиваемым книзу револьверной кобурой, от которой к груди тянулся витой кожаный шнурок...
- Что вам угодно? - несколько более вежливо спросил помкомвзода.
- На нужен детский приемник...
- Нет тут никаких приемников, ни передатчиков... Ни детских, ни взрослых...
- А что тут есть? - удивилась Натка.
- С какой целью интересуетесь? - совершенно по-еврейски ответил охранник.
- С образовательной! - отрезал Бекренев. - Вола не крути: есть тут детприемник?
- Нет.
- А что есть?
- Архив УНКВД по Московской области. Склад конфискованных вещей. Продовольственный склад. Всё закрыто. Приходите завтра.
Бекренев сплюнул и, повернувшись к Натке, сказал:
- Наташа, пойдемте уже ...
- А дети у вас тут есть? - спросил вдруг Савва Игнатьевич.
- Дети? Детей у нас тут тоже нет. А вот малолетние преступники, мало-мало есть...
- Ага! - воскликнул Бекренев. - Вот туда-то нам и надо...
- Не пущу. К ним, не пущу! - спокойно отрезал охранник. - Даже в архив бы пустил, а к ним сдохну, а не пущу. Они ведь за «Девяткой» числятся...
И охранник вдруг зябко поежился, словно по его худой спине пробежал озноб...
- Да нам ребенка одного забрать нужно и в Барашево отвезти...,- начала была Натка.
Но, услыхав её слова, охранник уже торопливо отворял калитку в воротах, испуганно бормоча:
- Ох, батюшки-светы, да что же вы сразу-то... А я-то ведь вас и не спознал... Думал, приличные господа... Барашево, знамо дело... Конечно, конечно, да забирайте вы их хоть всех до одного... Барашево! Понятное дело, вы ведь ночами только и ходите... А как же? Одно слово... Барашево.
Размышляя, чем же они так сумели напугать тертого в семи щелоках лагерного старожила, из тех, кто в тюрьме поселился пожизненно, Натка вместе со своими спутниками прошла на мощеный двор. Перед ними открылся широкий пустырь, за которым чернела громада пятикупольного, без крестов, собора.
- Тут кладбище-с было великокняжеское, да ведь вы же знаете? От вас ведь приезжали его копать, склепы взламывать ..., - угодливо показал худой рукой на изрытое ямами поле провожатый.
«За кого он нас принимает? - подумала Натка. - Не знаю. А только он нас... боится, что ли?»
Взойдя по высокому беломраморному крыльцу бывшего Братского корпуса, гости остановились в просторных сводчатых сенях, расписанных сказочными цветами да муравами.
- Извольте подождать! Сейчас выведу вам вашего пассажира (прим. авт. Пассажир — заключенный, содержащийся в данной камере, то есть хате.) Только до его хатки добегу...Одна нога здесь, а вторая тоже здесь!,- бойко брякнул ключами у пояса помкомвзвода.
Савва Игнатьевич потянул своим круглым, как картошка носом:
- Ох, не нравится мне это всё! Куда же мы попали? На тюрьзак вроде не похоже...
- Какой уж тут тюрьзак! - подтвердил Бекренев. - Ни вахты, ни шлюза, ни сборки, ни вокзала... Даже плаката «На свободу с чистой совестью!» и то, не вижу.
Натка ничего не поняла... Вокзал? Ведь это где поезда? Какой же тут может быть вокзал? А шлюз, это вроде что-то гидротехническое?
В эту минуту в полутемном коридоре, перекрытом решеткой, вдруг раздались шаги...
И у Натки вдруг остро заныла раненая рука...
- Здравствуйте, тётенька потерпевшая ..., - раздался так ей хорошо, с недавних пор, знакомый мальчишечий голос.
- Здравствуй, и ты, милый мальчик... Извини, но я твой ножик кажется, дома оставила.
Бекренев с Охломеенко недоуменно смотрели на них обоих и ничего из их диалога не понимали.

2.

Неторопливо постукивая на стыках и чуть скрежеща на поворотах, ярко-красный трамвайный вагончик типа КМ, выпущенный лет десять тому назад в подмосковной Коломне, мерно плыл, словно дачная веранда на плоту, по погруженной в непроглядный дегтярно-чернильный мрак Марксистской... Под обитым крашенной белой масляной краской фанерой подволоком вагона уютно светились неяркие желтые лампочки, из экономии прикрученные без всяких плафонов, изредка помаргивающие и даже иногда враз гаснувшие, когда за окном вдруг с петардным треском сверкали зеленовато-фиолетовые вспышки трамвайной дуги... У задней площадки, на своем возвышении, устало дремала кондуктор в черной тужурке с брезентовой сумкой на плече... На ремне её сумки елочной гирляндой висели разноцветные катушки с билетиками: в зависимости от числа проезжаемых пассажиром станций, проезд москвичи оплачивали по разному...
Вагон был пуст, и поэтому наши герои вольготно блаженствовали, расположившись друг за другом на одноместных сидениях вдоль окон. Так-то, днем, этот маршрут был бы набит, точно сельди в бочки!
Дефективный подросток Маслаченко, усевшись на сидении боком и повернувшись к Бекреневу лицом, солидно рассказывал:
- Сначала среди меня провели воспитательную работу. Потом дядя Стёпа взял меня за руку (спасибо, что не за ухо!) и отвел было домой, но я упросил его малость подождать, пока сеструха в кино не уйдет. А то, увидела бы, как меня милиционер по двору ведет, убила бы на месте. Потому, от соседей стыдно.
- А как же ты в детский распределитель попал? - недоумевал Бекренев.- Сам ведь говоришь, что у тебя сестра есть. Значит, ты не беспризорный?
- Да я и сам в непонятном! Видно, масть так легла. - солидно согласился с ним юный урка. - Вот, стоим мы с дядей Степой у ларька. Он пиво пьет, свое любимое, «Бархатное», а я — бочковой квас. И тут тормозит рядом с нами черная «эмка», номер МК 049, а там фраер какой-то залетный. Калган как макитра, физия что срака крокодила. И сразу к дяде Степе — мол, куда пацана ведешь? А тот на него не то, что буром, трактором попер, мол, а тебе-то что за дело? Тот в оборотку ксиву из лепеня тащит... Ну, дядя Степа зырит, расклад не тот... Встал смирно, отвечает: доставляю по месту жительства. А фрей в машине этак лениво базлает: пацан, а что у меня в левой руке? Что-что, говорю, семишник... То есть у вас в кулаке монета двухкопеечная. Тот аж взвился — откуда знаешь? Не знаю, говорю. Просто чувствую... А тот из машины выскочил, и тащит из портфели странные карточки: звезду, да три волнистые полоски, да крест, да квадрат, да круг...
- Zener card ...,- задумчиво произнес Бекренев.
- Что? - не поняла его Наташа.
- Да это я так... Но если это то, о чем я подумал... То ... тут дело совсем ... Да ты продолжай, продолжай, Маслаченко..., - тем доверительным голосом, который обычно бывает у заботливого доктора, обсуждающего с пациентом симптомы неизлечимой проказы, продолжил Валерий Иванович.
- Ну вот, стал он карты тасовать, да мне их рубашкой показывать: угадай, какая это карта?
- И сколько же раз ты угадал? - с непонятной нервной усмешкой спросил Бекренев. - Поди, из пяти раз только одну карту?
- Не-е-е...,- с наивной гордостью ответил Маслаченко. - Из ста раз у меня было только три неправильных ответа! (прим. автора. Плохо дело! Обычный средне-статистический результат составляет 80% ошибочных ответов)
Бекренев схватился обеими руками за голову и тихо простонал... Потом поднял какое-то разом постаревшее лицо, внимательно посмотрел на мальчика сквозь треснувшее стеклышко пенснэ:
- Ну, ладно... А на разбой ты часто хаживал, а?
Маслаченко махнул рукой:
- Впервой... мне шибко деньги нужны были...
- В штос проигрался, что ли?
- Мне для сеструхи! У неё в магазине недостача случилась... Вы не подумайте! У меня сеструха честная, чужую копейку — с голодухи помирать будет, не возьмет! Просто у неё завмаг, Иван Израилевич, завсегда так... Как молоденькая продавщица придет, так у неё враз недостача образуется. А Иван Израилевич тут как тут! Либо в ментовку, либо в подсобку... Он так пол торга шпокнул. А сеструха у меня честная, она до свадьбы ни с кем ни гу-гу... Вот и поставил завмаг: до среды деньги отдай. А где нам взять? Батьки нет, мамка уборщица... Ну, я шел-шел, думал-думал, а тут баба идет, из совбуров (прим. авт. Советский буржуй, совбур). В сумочке у неё неправедные тыщи...
- Ты-то откуда знаешь, что неправедные? - резко и зло спросила Наташа.
Маслаченко недоуменно пожал плечами:
- Да не знаю я. А только чувствую... Ну, я ей ножик показал, а она в крик... А тут и тётенька потерпевшая нарисовалась. Вы на меня, тётя, не сердитесь. Коли бы я знал, что вы такая... такая... я бы не в жисть! Но я только неживое чую... Особенно деньги...
И дефективный подросток Маслаченко виновато развел грязными, в ципках, руками...

3.

- А что, отрок, велика ли у твоей сестрицы недостача? - повздыхав, спросил мальца о. Савва.
- Велика! Триста два рубля сорок копеек...
- Однако! - и о. Савва, еще раз горестно вдохнув, полез в кошеню, вытащил оттуда вязаный матушкой Ненилой кошелечек, раскрыл его, внимательно ещё раз зачем-то пересчитал свои скудные дорожные депансы, и осторожно спросил Наташу:
- Наталья Израилевна, простите великодушно, не займете ли вы мне двести рублей? Ей-ей, отдам...
- Нет, не займу! Во-первых, потому что я тоже приму участие, а во-вторых, мне моих пененз тоже до двухсот не хватит! Разве, Валерий Иванович мне из своих командировочных рублей сорок добавит?
- Не добавит! - сердито отрезал Бекренев. - Потому что этот самый иерусалимский Ваня от нас денег не примет-с...
- Ох, плохо же вы сию публику знаете! - покачал седой гривой о. Савва. - Не в обиду вам, Наталья Израилевна, да только какой же иудей деньги взять откажется?
- А вот этот самый! Смотрите, вот завалимся мы к нему все такие красивые на ночь глядя! Потому что до утра ждать нам никак нельзя, у нас поезд в час ночи... Да он нам и дверь-то не откроет! А потом, ему ведь от той девушки вовсе не деньги нужны...
Наташа задумчиво закусила губу...
- Хм, не откроет? Не примет? Говно вопрос. Надо только сделать так, чтобы он и открыл, и принял... А вот что, товарищи? Завернемте-ка по дороге ко мне домой! Надо один костюмчик театральный прихватить...
… На огромной кухне, на индивидуальных крытых мраморными досками столах жильцов, всё так же по-гусиному злобно шипели восемь примусов... Пахло наваристым украинским борщом и вечным московским коммунальным скандалом.
- Сарра Абрамовна! Ваша собачке опять упорно накакало у моей двери! Таки примите соответствующие меры, или я положительно обращусь в Подотдел Очистки к товарищу Шарикову!
- Ах, что ви такое себе говорите, Арчибальд Арчибальдович? Разве это моей собачки кало? Это кало совсем другой собачки, или даже кошечки! Вот, я специально взяла у моей Зизи образчик какашечки, чтобы вам показать. Вот, сличайте, сличайте! Совершенно разный цвет и запах!
- Сарра Абрамовна, да прекратите уже тыкать вашим образчиком мне прямо в нос!
Появление Наташи перевело внимание главного квартирного склочника на новую жертву:
- А! Здравствуйте, барышня... Что, видно, права наша Гусская пословица, что на каждую уродину свой урод найдется? Не было не гроша, да вдруг алтын, что ли? Аж трое? Как же, граждане, вы её мощи пользовать будете? По очереди? Или по-французски, так сказать, бригадным методом? - и Арчибальд Арчибальдович мерзко захихикал...
Отец Савва успугался до смертного ужаса. Потому что Бекренев стремительно побледнел, леденея чертами, отчего сабельный (а о. Савва таких шрамов повидал! Именно что сабельный...) шрам на его аристократическом лице проступил четко и явственно... А дефективный подросток Маслаченко вдруг ощерился, весь подобрался, как загнанный в угол крысюк, готовый вцепиться в тестикулы жирному домашнему коту.
И, чтобы не дать свершиться непоправимому, о. Савва, кратко умнО помолившись (прим. Авт. «Господи, благослови!»- читается в уме монахами при начале каждого благого дела) неслышным движением обманчиво-неуклюжего медведя скользнул к Арчибальду Арчибальдовичу и с размаху, по-бурсацки, врезал ему в челюсть.
Арчибальд Арчибальдович хрюкнул и осел на пол.
- Нокаут! - радостно произнес дефективный Маслаченко.
Отец Савва, сугубо довольный, умнО помолился (прим. Авт. - «Слава тебе, Господи!» - читается в уме монахами при успешном завершении всякого доброго дела) — слава Богу, что поправлять не придется, а Бекренев, верно, лежачего не бъет.
Отец Савва заблуждался. Валерий Иванович пару раз с чувством пнул ногою бесчувственную тушку Арчибальда Арчибальдовича, и как видно, не без удовольствия пнул бы его и еще, да Наташа насилу оттащила.
А дефективный подросток Маслаченко, когда коллеги уже покидали нехорошую коммунальную квартиру, на минуточку отпросился, мотивируя это малой нуждой, и справил эту нужду с особенным цинизмом, прямо на приходящего в себя Арчибальда Арчибальдовича, обильно орошая желтой горячей струйкой его полосатую шелковую пижаму...
… В жилище директора промтоварного магазина №39 треста «Москультторг» Ивана Израилевича Либерсона было тихо, уютно и культурно...
Оранжевый шелковый абажюр лил мягкий, приглушенный свет на покрытый панбархатной, с шелковыми помпонами по краям, скатертью. На мраморной полочке кожаного, с зеркалом, дивана, покрытой кружевной вологодской салфеткой, стояли семь фарфоровых слоников. Тихо покачивали маятником напольные часы в резном футляре красного дерева, своевременно за бесценок купленные Иваном Израилевичем на распродаже конфискованного у каэров имущества.
Сам Иван Израилевич, покрыв скатерть прочитанным номером «Советской Торговли», занимался ручным трудом: выпиливал лобзиком макет дачного нужника, который планировал силами подсобных магазинных работников воздвигнуть у себя на даче в Кратово.
Нужник выходил весьма нарядный...
Супруга Ивана Израилевича, в богатом барском халате, приобретенным на вес, как тряпки, там же, на распродаже чужого, пропитанного горем и бедой имущества, с бумажными папильотками в редких волосенках, аккуратно полировала контрабандной немецкой пилочкой крашеные алым лаком ноготки...
В дверь кто-то позвонил.
- Иван, кто же это мог быть? - удивилась супруга рачительного домохозяина.
- Пойду, посмотрю, что ли...
- Только не открывай!
- Конечно, майне либер штерне... Что же я, дурак?
Подойдя к двери, закрытой на английский и французский замки, засов и цепочку, Иван Израилевич встал так, чтобы его не достали, коли бы неведомый враг-антисемит задумал бы стрелять его через дверь, и осторожно спросил:
- И хто там?
- Это ваша новая соседка! Можно у вас соли попросить? - раздался за дверью такой нежный, мурлыкающий девичий голосок, что Иван Израилевич не удержался, и посмотрел в дверной глазок. От увиденной картины у него отвисла челюсть: освещенная семисвечовой угольной лампочкой, на лестничной площадке стояла одетая... А скорее, раздетая... Короче, там стаяла такая изящная маленькая цыпа, одетая в старорежимный шелковый корсет, высоко поддерживающий полушария открытых до половины маленьких, но даже на вид упругих и твердых, как каучуковые мячики, грудей... Ниже корсета виднелась пара стройных ножек, с черными чулками на атласных подвязках... («Наталья Израилевна, у меня просто слов нет! Но... Откуда у вас такой бл... э... нескромный наряд? - Это мы в техникуме «Трех мушкетеров» ставили! Я вот Миледи играла...»)
Расчувствовашийся Иван Израилевич открыл английский замок, франзузский замок, щеколду... Отавил только цепочку, распахнув дверь на её ширину, чтобы получше рассмотреть юную соседку...
Но, увы.
Под челюсть ему тут же уперся ствол крохотного револьверчика, который барышня уж и не пойми где могла скрыть, потому что карманов на её откровенном наряде вроде бы не наблюдалось.
Повинуясь строгому взгляду её карих глаз, вдруг ставших ледяными и безжалостными, Иван Израилевич без звука отцепил и цепочку. Право, даже если бы он знал, что наташин велодог был по прежнему хронически не заряжен, он побоялся бы её ослушаться.
Войдя в квартиру, незваные гости расположились круг стола на венских стульях с изящно гнутыми спинками...
- Господа...,- жалким сиплым голосом пролепетал Иван Израилевич, - ежели вам нужно позабавиться... То моя супруга готова... А денег у нас нет!
Супруга завмага усердно закивала головой, так, что с неё папильотки полетели.
Бекренев внимательно посмотрел на даму, и в голос заржал:
- Господи, не дай Бог так оголодать...
А о. Савва осуждающе помотал головой: не дело имя Господне всуе поминать, грех это.
- Нет, мы вас не грабим, это мы вам деньги принесли! - сказала Наташа. - Извольте написать расписку: «Мною, имярек, приняты денежные средства в размере 302 рубля 40 копеек, вымогаемые мною от продавца Маслаченко, склоняемой мною к вступлению в половую связь. Никаких претензий к означенному товарищу впредь не имею и обязуюсь к ней с разными глупостями не приставать...» Деньги получите и распишитесь...
- Да на что ему эти триста два рубля? - подал голос дефективный подросток. - Коли у него в половице заховано триста две тысячи наворованных денег?
- Под какой половицей? - деловито спросил Бекренев.
- А вот, слева от двери в спальную... А в часах ещё и бриллианты спрятаны...
- Бриллианты? - выпучил глаза Иван Израилевич...,- Про бриллианты я ничего...
Но дефективный подросток уже извлекал из ловко вскрытого им футляра покрытый пылью и паутиной замшевый тяжеленький мешочек.
- Надо же!. - удивился Бекренев. - Уникум ты, Леша. В Че-Ка тебе цены не будет … Но, если это не ваше, то уж мы, пожалуй, прихватим и сие... и где, Леша, ты говоришь, под какой половицей у нашего призового хомяка-производителя закрома-то?
- Вот под этой! - с удовольствием топнул ногой, обутой в драный ботинок, дефективный подросток.
Спустя некоторое время коллеги упаковывали в содранную со стола панбархатную простыню плотные банковские пачки сторублевок.
- Не нужно страдать...,- увещевал о. Савва беззвучно рыдающего Ивана Израилевича. - Ибо сказано: «Не сбирай себе богатств земных здесь, где тлен и воры!». Далее, у вас какой оклад?
- Шестьсот рубле-е-ей..., - простонал Иван Израилевич.
- Вот видите? Указанную сумму вы легко сможете скопить за каких-нибудь жалких сорок два года, ежели не будете пить-есть...
- Издеваетесь, да? - зарычал Иван Израилевич.
- Вестимо, издеваюсь. Не терплю мздоимцев, грешен...,- со вздохом ответствовал. о. Савва.
… Когда незваные гости покинули наконец уютное, культурное жилище директора магазина, оставив на голо блестевшим полировкой столе 302 рубля и горсточку медной мелочи, Иван Израилевич с некоторым испугом сказал, обращаясь к супруге:
- Милая, ты заметила, какие это хамы? О, проклятые антисемиты... они мне за всё ответят...
- Ответят, ответят...., с ласково-обещающей интонацией отозвалась супруга, внимательно рассматривающая свои алые ноготки, - а кстати, кто такая эта продавец Маслаченко?
Старинные часы глухо пробили одиннадцать раз... И Иван Израилевич вдруг понял, что его час тоже пробил!
… В круглосуточно работающей Сберегательной Кассе, расположенной под бирюзовыми арками Справочного зала Рязанского вокзала, долго не могли понять, чего от них хотят...
Но когда уразумели, что трое граждан желают сделать взнос в Детский Фонд имени Ленина, да еще в такой необычной сумме...Триста две тысячи!
То заведующая, выскочив из-за своего застекленного барьера, сначала приколола Бекреневу на грудь снятый с себя значок «Друг Детей», а потом пылко расцеловала всех присутствующих, включая стеснительно покрасневшего дефективного подростка Маслаченко...