?

Log in

No account? Create an account

Печальный странник

Что вижу- о том и пою!

Previous Entry Share Next Entry
Витязи из Наркомпроса (продолжение-12)
holera_ham
Глава одиннадцатая. Анге-пятай озк.

1.

- Это что такое? - возмущению Натки не было предела.
Савва Игнатьевич, раскрасневшийся после бани, стоящий перед ней на коленях на расстеленном отбеленном холсте, задрал вверх свою бороду, совершенно рыжую в пробивавшемся сквозь прореху в сене, коим был крыт предбанник, остром солнечном луче, и с удивлением произнес:
- Вестимо, что-с. Лапоточки!
- Карахьт. - непонятно поправил его сидевший рядышком с Наткой Филимон Кондратьевич.
- Вот я и говорю, что не по нашему плетены... Уж больно низки-с. И плетение у них какое-то косое! Зато вот лыковые петельки для онучей целиком одобряю-с... Эх, Наталья Юрьевна! Да будь у меня тут с собой кочедык, я бы уж вам такие лапоточки-то баские сплел! Ахнули бы-с. Хоть замуж в них выходи...
- Было бы за кого...,- покраснела закутанная в простынь Наташа. - Но я не про то! Как это я, комсомолка, буду в лаптях ходить, будто... будто я...
- Русская девушка? - подсказал сидевший на корточках в какой-то необычной позе Бекренев. То есть он сидел, полностью опустив ступню на глинобитный, покрытый соломой пол... Натка в такой позе и минуты не просидела бы! Спина бы затекла... Но по виду Валерия Ивановича видно было, что эта странная поза ему привычна и он может сидеть так часами. - Вы, Наташа, напрасно лапоточками побрезговали... Лапоть весьма в повседневной носке удобен, мягок, легок, ногу не трет, и, что важно, она в нем абсолютно не потеет!
- Лембе! - добавил своё к перечислению достоинств мордовского лаптя Филя.
- Само собой! Особенно ежели ещё вот онучи потолще накрутить..., - подтвердил Савва Игнатьевич, туго обворачивая Наткину ногу попеременно черными и белыми полосами ткани, так, что её ноги на глазах становились не только полосатыми, как у зебры, но и безобразно-толстыми.
- Нет, я не про то..., - не умаляя достоинств этнической обуви, возразила Наташа.- Но ведь лапоть, это символ царизма! Символ отсталости и дикости...
- Ага, ага... А вот зато лапсердак и талит есть яркие символы демократии и прогресса! Русские люди в таких вот лапоточках, между тем, от Москвы до самой Калифорнии дошагали...
- Постойте, но Калифорния, это же в Америке?
- Истинно так! И там наши лапти до сих пор прозываются «mocasines rusos»! Так что местные Чингачгуки ими и по сей день отнюдь не брезгуют... Извольте ножкой топнуть! Вот так-то. Нога спелёнута, как куколка!
- А это что такое? - Наташа сердито сдвинула бровки. - Вот ЭТО я точно не одену...
- Зачем же не наденете? Штанишки домотканные это...
- Покъст! - прокомментировал Актяшкин.
- И льняная рубашка...
- Панар! - с удовлетворением констатировал мордовский фольклорист...
- И зря вы, Наталья Юрьевна, кобенитесь! - деликатно отвернувшись вместе с Бекреневым носом к бревенчатой стенке, продолжал увещевать девушку Савва Игнатьевич. - Сие есть древнейшая, благороднейшая хламида, кою и императрицы византийские нашивали, во времена оны долматиком именуемая! О! да вы в ней прямо прекрасная Феодора! Глаз не оторвать, скажите, Валерий Иванович?
- Вы в ней очень красивая. - очень серьезно, безо всяких шуток сказал Бекренев.
Натка мысленно махнула рукой... Ну, если Ему нравится, то, пожалуй, даже можно малость и поносить... Странные же вкусы у людей, однако!
- А вот теперь мы сверху надеваем практичный и не маркий ...
- Кафтонь!
- Ага, вот я и говорю, что сарафанчик... На головку накинем платочек...
- Панго!
- Вот-вот, он самый, павловопосадский... А это что такое?
- Пулай! - и Актяшкин надел Натке через голову вытащенный им из-за пазухи удивительный пояс, на котором теснилось такое множество бисера, блёсток, бус, цепочек, пуговиц, раковин-каури, что глазам было больно...
- Да ну! Что я вам, дурочка с переулочка? - возмутилась Натка. - Вы мне ещё кольцо в нос проденьте!
Актяшкин досадливо хлопнул себя по лбу, и достал откуда-то из глубин своих лохмотьев удивительные серьги из загадочного невесомого белого пуха, и не отставал, пока Натка не вдела их в свои полу-заросшие дырки в мочках ушей (она спьяну проколола их когда-то ещё в технаре, проиграв подружке спор по поводу содержания одиннадцатого тезиса Карла Маркса о Людвиге Фейербахе)
Дверь парной распахнулась, и в предбанник выкатился красный, как вареный рак, дефективный подросток Маслаченко, прикрывающий свой микроскопический стыд мокрым лыковым мочалом.
Увидев нелепо нарядную, точно этническая кооперативная кукла, Натку, Маслаченко выпучил глаза, и с восторгом заорал:
- Ух ты! Тётя Наташа! Вы такая здоровская, ну прямо как настоящая торфушка с Тишинки!! (Прим. авт. Торфушка — приехавшая на выходные в Москву жительница дальнего Подмосковья из Шатуры или Черустей, где была развита добыча торфа, на которой традиционно было занято множество девушек. Отличались исключительным простонародным здоровьем, свободными нравами и особым пристрастием к яркому стилю одежды, именуемому обычно «кочегарским шиком». Перед тем, как окунуться в сверкающий соблазнами омут столичной жизни, торфушки традиционно собирались перед входом на Тишинку, то есть Тишинский колхозный рынок. Памятник торфушке и ныне стоит перед Управлением «Шатурторф» в городе Шатуре.)
Услышав эту искреннюю, рвущуюся из чистого мальчишечьего сердца, похвалу, Бекренев заржал так, что аж повалился на спину, от хохота дрыгая в воздухе обтянутыми стареньким исподним ногами...
Натка отнюдь не упустила представляющейся возможности, и осторожненько пнула Его своим новеньким, вкусно пахнущим лапоточком...

2.

«Черный ворон, что ты вьешься,
Над моею голово-о-ой?
Ты добы-ы-ычи не дождешься,
Черный ворон, я не тво-о-ой...»

Словно легендарный Чапай в одноименной фильме, сыгранный Борисом Бабочкиным, Бекренев задумчиво наклонился над дощатым столом, водя по листу бумаги карандашом, остро-заточенным хитроумным способом, лопаточкой... В качестве любопытного Петьки выступала на этот раз Наташа.
А сидевший поодаль Филя, внимательно наблюдавший за художественным творчеством Валерия Ивановича, поминутно что-то ему указывал, и даже, взяв карандаш из его рук, что-то дорисовывал и поправлял...
Внимание Наташи привлекла россыпь значков — пятиконечных звездочек, вытянувшихся, словно Млечный Путь, по правой стороне самодельной карты снизу вверх...
- Это что такое? - указала девушка своим тонким пальчиком на звездную сыпь.
- Это? Это, Наталья Юрьевна, будут тут у нас лагеря...
- Какие лагеря? - не поняла та. - Военные?
- Нет, и даже не пионэрские... Истребительно..., тьфу ты, исправительно-трудовые. Сорок семь штук! От самой Потьмы и до самого нашего Барашева... Поселки Явас, Парца, Лесной, Озерный, Сосновка, Пионерский, Ударный... Это у них вроде райцентров. А уж Потьма тогда — суверенная столица всея нэзалэжной Темлагии... Кстати, по европейским масштабам получается вполне-таки пристойное государство! Побольше будет по территории Люксембурга, Лихтенштейна, Мальты и Андорры, причем вместе взятых... (Прим. авт. Бекренев ошибается. Это один только Зубово-Полянский район будет побольше всех этих перечисленных европейских государств! 2700 лесных квадратных километров, на которых расположено двадцать исправительно-трудовых лагерей. А там еще есть район Темниковский, и другие прочие...) И что самое печальное, нам именно туда и надо! - и Бекренев ткнул острием карандаша в самую дальнюю окраину лагерной галактики. - Придется нам пробираться насквозь через весь этот, прости Господи, лесисто-болотный Шеол, с форсированием его рек: печального Стикса, ледяного Коцита и огненного Флегетона...
- Парца, Виндрем и Явас , - согласно кивнув головою, перевел с греческого Филя.
- Вот-вот... Причем явно не по мостам. Их в тех краях не так, чтобы много... Да и что с них толку, коли на каждом мосту по посту? А реки там ...
Тут Филимон Кондратьевич, взяв из пальцев Бекренева карандаш, вокруг самой по себе прихотливо извилистой нитки Парцы накрутил такое безумное количество стариц и плёсов, что лист бумаги стал похож на след прожорливого жука-короеда под сосновой корой...
- Да, не думал я, что так скоро вновь увижу вахту с плакатом «Труд есть дело совести, гордости и чести!», выглаженную граблями, как сад камней, запретку, маячащего попку на вышке, и услышу чарующий лай немецких овчарок!
- Валерий Иванович, а за что вы сидели? - осторожно спросила Наташа. - За ту девочку, да?
- Что? - удивленно спросил Бекренев. - А... Да что вы! Конечно же , нет... Там ведь и дела-то никакого возбуждать не стали! Да и кому возбуждать было? Помню, тогда вышел мой фельдшер из процедурной, где у меня операционный стол стоял, а отец девочки к нему подходит так грустно — што, мол, не потрафил дочурке моей дохтур? А фельдшер на него как напуститься: мол, ты што? Ты зачем её к нам вообще привез? Вот, наш дохтур и делать ничего не стал, посмотрел токмо, расстроился шибко да простынкой её накрыл. Мы ведь мертвых воскрешать-то не умеем... А мужик ему кланяется в пояс: ты уж прости нашу необразованность, мы люди тёмные, да откуль нам знать-то, дорогой она вроде ить ишшо двошала... Я стою, сам от стыда дышать не могу... А тот мужик потом мне ещё гуся привез, извинялся за напрасное беспокойство...
Бекренев мучительно заскрипел зубами... Потом, успокоившись, продолжил:
- Нет, я чалился не «за что», а только исключительно «почему»! Литерка «СОЭ», сиречь социально-опасный элемент. Прежде всего, видимо, опасный для самого себя, так что общество сочло, что мне показан строгий режим, регулярное диэтическое питание в виде магаровой каши и селедочных голов, плавающих в том, что в сих не столь отдаленных местах почитается за суп (вот интересно, а куда деваются все остальные части этой самой универсальной рыбы-селедки?) и мне не жить без культурного досуга в виде игры без интереса...
- А почему без интереса? - не поняла не знающая языка офеней Наташа.
- Потому что на просто так я и совсем играть не буду! - усмехнулся печально Бекренев. (Прим. Авт. - «игра на просто так» - в случае проигрыша для оплошного игрока следует пассивный гомосексуальный половой акт, зачастую насильственный) - Но, Наташа, вот наш Вергилий, вновь позабывший русский язык, явно хочет что-то вам сказать...Знать бы, что именно?

3.

Тихим голосом, почитай что и умнО, дабы никого тут не тревожить, и никому окрест не мешать, о. Савва, наполненный до краев тихой, смиренной светлой радостью, пел канон к Пресвятой Троице (Прим. Авт. «Благословен еси, Христе Боже наш, иже премудры ловцы явлей, ниспослав им Духа Святаго, и теми уловлей вселенную: Человеколюбче, слава Тебе Господи, слава Тебе!»)
Проходящий мимо него Бекренев, неотлучно сопровождавший, как заботливая нянька, упорно влекомую Филей куда-то за руку Наташу, на миг приостановился, задумался, морща высокий лоб:
- Господи, да ведь я же совсем забыл! Нынче же Троица! С праздничком вас, батюшка!
- Спаси вас Господь! - сердечно ответствовал о. Савва.
Бекренев иронически хмыкнул, улыбнулся болезненно-криво:
- Благословили бы вы нас, что ли, батюшка...
Отец Савва душевно застеснялся:
- Да чем же я вас благословлю-то ... да кто я вообще такой...
- Ну уж нет, батюшка!- неожиданно зло пристал к нему невесть почему желчно-язвительный Валерий Иванович.- Уж извольте, ради праздничка... Скажите же нам что-нибудь утешительное!
Отец Савва на миг глубоко задумался, вздохнул тяжело:
- Ну, раз вы так просите... Благословляю вас умереть за Православие.
Дефективный подросток Маслаченко, в обрезанных валенках на босу ногу, торопливой рысцой догонявший Наташу, от этих слов аж споткнулся на ровном месте. Запрыгал на одной ноге, ловя улетевший в густую, лаково блестящую крапиву опорок, испуганно глядя на батюшку...
Бекренев был тоже... Слегка ошеломлен. Он покачал головой, с сомнением в голосе протяжно произнес:
- Ну-у-у, святой отец, вы уж и благослови-и-или! Действительно, хоть стой, хоть падай... Прямо скажу, утешили!
Отец Савва замахал руками испуганно:
- Вы, верно, меня не так поняли! Я вовсе не имел в виду, что вам теперь же надо непременно пойти грудью на пулю... Хотя, по мне, сие и не трудно вовсе... скажу, что это в какой-то степени даже и проще, чем жить обычной христианской жизнью, жить со Евангелием, со Христом и Его Таинствами, и в конечном итоге спокойно удостоиться того, о чем мы молимся каждый день — этой самой не постыдной безболезненной кончины. Я вот о чем: день-то ныне особенный! Это день сошествия Святого Духа на апостолов. Дух же Божий — животворит, наполняет предельным конечным смыслом и жизнь и смерть... И от нас вами, Валерий Иванович, только и зависит, как мы проживем, и как умрем, людьми ли, с Духом Святым, или как злобные скоты... Преподобный Серафим Саровский, в сих местах проповедовавший, говорил, что принять благодать очень просто, для этого не нужно никаких ухищрений. Дух Святой дается ведь не наградой за образование, и не за невежество, не за духовные подвиги или за сверхъестественную молитву ... (Вообще, по-моему, молиться следует без излишних эмоций, без заламывания рук и закатывания глаз, без завываний и стучания лбом об пол, без ложного мистицизма, а мирно и кротко, лучше всего умнО... Господь ведь тебя и так услышит, ему для этого слуховой аппарат не нужен!) А ведь всё очень просто: Дух Святой снисходит любому человеку за его ровную и спокойную — мирную — христианскую жизнь. И она сама по себе и есть яркое свидетельство того, что в данном человеке есть Дух Святой, пусть он даже и не крещен. Потому что тогда человек этот добр и кроток, и самые простые истины Нагорной проповеди живут в его сердце, и через него приходят другим людям... Вот это и есть, прожить за Православие и за него же умереть...
- Батюшка, да ведь вы же еретик? - с изумлением посмотрел на него Бекренев.
- Да, бываю грешен. Умствую вот излишне. Иноходец долгогривый, как меня матушка Ненила ругает... (Прим. авт. За приведенные выше суждения любой иерей вполне может свободно вылететь за штат и ныне! Как минимум.) Однако, это что же, у них тут хоровод?
- Это Ведява летний день моет...,- совершенно непонятно пояснил Филя.
По околице села, украшенные венками из цветов, зеленых листьев и ярких лент, ровной чередой, степенно и плавно шли девушки в ярких мордовских платьях, сияя своими удивительными поясами. Возглавлявшая процессию высокая румянощекая красавица несла в руках, словно зеленое знамя, украшенную лентами молодую березку... С мокрых листочков которой порой дождем срывались крупные капли, обильно кропившие дома, с визгом уворачивающихся круглолицых, курносых красавиц, протяжно мычащую скотину... Периодически березка заново обмакивалась в несомый за красавицей нарядный ушат.
- Это кто же тут у вас заместо батюшки-то идет крестным ходом? - несколько укоризненно кивая на стройную красавицу с березкой в руках, спросил о. Савва.
- Это Весна...,- с мечтательной улыбкой ответил Актяшкин. - А следом за ней её спутники: Спужалат, Калинат, Куклат, ... - И он указал на парней и девушек, следовавших за своей предводительницей, одетыми в зеленые венки, с нашитыми на рубашках листьями папоротника... Некоторые были вообще с головы до ног закутаны в лесную зелень.
- А это что за благородные дикари? - с усмешкой спросил Бекренев, рассматривая весело скачущих на четвереньках парня и девушку, у которых из одежды вообще были только повязки из травы на груди и чреслах.
- Вирь ломантъ! Лесные люди... Их обижать нельзя! - наставительно сказал Филипп Кондратьевич.
- Обидишь таких! - скривил губы Валерий Иванович. - Однако, вижу, что фольклорный карнавал у вас в самом разгаре... Да мы-то здесь вообще зачем? Пойдемте, батюшка! Мы чужие на этом празднике жизни...
Но, оглянувшись, рядом с собою Савву Игнатьевича не увидел.
Зане, вместе с дефективным подростком, тот уже уселся на перевернутое корыто, лежащее поодаль, и решительно тянул руку к высившейся перед ним на резном деревянном блюде крутой горке истекающих ароматным паром пышных, толстых мордовских блинов с маслом, медом и ягодным вареньем...
А рядом с ними уже шкворчала на печной заслонке огромная глазунья из полутора десятка яиц...(Прим. авт. Так называемая мирская яичня, символ земного плодородия и многочисленного потомства)
- Батюшка, помилосердствуйте! Вы что же, всю её целиком скушать хотите? Да вы же себе так печень посадите...,- возмутилась врачебная душа Бекренева...
- Ништо! Это что тут у вас, православные, в горшке? Бабань каша? Очень интересно. Ну-т-ко, Господи благослови... А ведь ничего, нажористо! Плесните-ка мне еще мисочку...
... Наташа не могла и подумать, что здесь, всего в четырех сотнях километров (ночь езды!) от строгой и суетливой Москвы, она вдруг попадет в такое яркое, веселое, радостно-праздничное чудо... Её совершенно не смущало, что песни вокруг неё пелись на непонятном певучем языке... Самое главное, что эти песни были радостные и веселые! И люди вокруг неё были искренне веселы и счастливы... Крепкие, сильные, уверенные в себе люди, красивые и свободные лица... Да, воистину счастлива советская колхозная деревня!
Меж тем незнакомый напев стал вдруг грустно-певучим... Закружившие мерный, неторопливый хоровод девушки подхватили Наташу вместе с собой, закружив по-солонь в плавном коловращении... И, когда хоровод приближался к стоящей рядом с украшенной лентами березкой Весне, та снимала с девушки венок и она, вытянув губы, целовала сквозь него сметливо оказавшегося рядом с ней парня...
Наташа ни на миг не пожалела, что на ней самой нет венка! Да и с кем она стала бы челомкаться? Вот еще... Да и нашелся бы среди деревенских комсомольцев такой храбрец?
И, когда она в свой черед плавно приблизилась к лесной королеве, то только тихо про себя печально вздохнула... Но высокая и стройная красавица вдруг сняла роскошный венок со своей украшенной золотыми косами головы, и сквозь него Наташа увидала, как в окладе из цветов, побледневшее от волнения Его лицо ...
Не желая портить красивый фольклорный обычай, только лишь по этому! - Наташа испуганно закрыла глаза, и ощутила на своих губах нежное и теплое мимолетное касание... От которого у Натки на миг перехватило дыхание и часто-часто, как пойманная птичка, затрепетало сердце...


  • 1
спасибо вам большое за Ваши произведения.

Спасибо не булькает!

Если понравилось, давайте комментарии, перепостите, рекомендуйте друзьям. Может, еще кому понравится?

  • 1