Белоусов Валерий Иванович (holera_ham) wrote,
Белоусов Валерий Иванович
holera_ham

Category:

Быт и нравы сановников времен царствия Николая Павловича



Из записок И. В. Селиванова

Это было в 1836 или 1837 году. Я служил тогда в Московском горном правлении, где начальником или берг-инспектором был Ф. П. Макеровский. Спустя какие-нибудь сутки после отъезда в Петербург министра финансов графа Е. Ф. Канкрина, всегда останавливавшегося, когда приезжал он в Москву, у Макеровского, в горном правлении, на Моховой, берг-инспектор вышел из своей квартиры в канцелярии горного правления, где я занимался и позвал меня в себе.

- Я хочу дать вам поручение, - сказал он. - С удовольствием его исполню, ваше превосходительство, - отвечал я. - Граф Егор Францович, уезжая вчера из Москвы, поручил мне разослать или развезти вот эти монеты всем почетным лицам города. Наденьте завтра мундир и развезите эти монеты, вот по этому списку. При этом он положил мне в руку 10 или 12 серебряных монет, и список лиц, которым я должен был развезти их.

Монеты были серебряные, величиной в пятикопеечную медную монету или даже несколько больше. Цена ее определялась, кажется, в полтора рубля серебром. По одной стороне были поясные изображения императора Николая, императрицы и всех августейших детей, - фигур 8, расположенных кругом; а на другой стороне, кажется, двуглавый орел (эти монеты так и не поступили в обращение (прим. ред.).

О том, как развез их и кому, я расскажу после, - теперь же считаю нужным сказать несколько слов о графе Е. Ф. Канкрине, министре финансов, которого, вследствие того, что он останавливался в горном правлении, куда я по службе ходил каждый день, хотя и не принадлежал еще к семейству Макеровских, видел часто.
Я сказал выше, что граф, когда приезжая в Москву, всегда останавливался в квартире Макеровского, которого он, а особенно графиня, рожденная Муравьева, очень любила, может быть отчасти потому, что графиня была скуповата, а Макеровский страстно желал угодить ей. Приезжая в Москву, и граф и графиня делались как бы семейными Макеровского: обедали вместе, вместе пили чай и проч. Простота, с какой вел себя граф Канкрин, была просто удивительна. Когда он уставал заниматься, (а занимался он чуть ни целый день), он надевал шинель в рукава (он ходил в военном костюме), подпоясывался носовым платком и шел или в сад, или осматривал строения. Не было мелочи, на которую он не обратил бы внимания. Он вникал во все. Сад, который теперь существует во дворе архива министерства иностранных дел, обязан существованием его почину. Он велел Макеровскому его устроить, дал рисунок и размеры.

В столовой в доме Макеровского происходили иногда сцены, имеющие государственное значение, и которых мне иногда случалось быть свидетелем, как дежурному. Это было в то время, когда монетная единица, бывшая прежде в виде ассигнационного рубля, превратилась в рубль серебряный. Красненькая, 10-ти-рублевая бумажка, стоила 12 рублей серебряной монетой, курс бумажек беспрестанно менялся, что в торговле производило большие затруднения.

Пришла к графу депутация от купечества, с просьбой установить неизменный и единообразный курс денег. Выслушав их очень внимательно, он отвечал: - Я, батушка, тут ничего не могу сделать! Деньги - товар.

А вскоре после этого установлена была монетная единица в рубль серебром, и определены были отношения бумажного рубля, его частей, к золотому и серебряному рублю.

Другой раз мне случилось слышать, как он, в присутствии начальников частей, состоящих в его ведомстве: председателя казенной палаты, начальника таможни, управляющего конторой государственного банка и членов этих мест, сказал одному из директоров департамента министерства финансов: - Вы, батушка, государственный вор!

Граф Канкрин был добродушнейший из людей. Надо было видеть, как обращался он, например, с Кранихфельдом, кажется правителем его канцелярии. Никто бы не поверил, что Канкрин - министр финансов, а Кранихфельд - его подчиненный, все сказали бы, что это два старые студента-товарища, которые никогда не расставались, и так привыкли друг к другу, что всякое подобие каких бы то ни было церемоний между ними никогда не существовало. С носогрейкой в зубах, или Канкрин шел в комнату к Кранихфельду, вечером, после ужина, перед тем, как ложиться спать, садился к нему на кровать и беседа шла далеко за полночь; или Кранихфельд шел в комнату к графу со своей носогрейкой, чуть не в одном белье, потому что ни у того, ни у другого ничего схожего с халатом даже и в помине не было.
Граф Канкрин был чрезвычайно чуток и внимателен ко всему, что могло навести его на мысли улучшения по всем отраслям государственного хозяйства. Он был чрезвычайно экономен, или, пожалуй, даже скуп на государственные деньги. - Министр финансов в России должен утереть министров, - говаривал он. И это не в видах своего личного честолюбия, но в видах того, что им созидаемое может быть испорчено или растрачено его приемником.

По распоряжению его в горном правлении хранилось 800 тысяч рублей, не знаю откуда-то поступивших. Хотя они хранились в кладовой и при железной двери этой кладовой стоял часовой, но, тем не менее, хранение и ответственность за такую большую сумму, беспокоили Макеровского, и он однажды за обедом стал просить графа взять от него эти деньги и отослать в казначейство. - Нет, батушка, - отвечал он, - об этих деньгах позабыли, а между тем как понадобятся деньги на военное министерство и Государь скажет: - Канкрин! Давай денег! Они у меня и есть. Пусть пока полежат у вас.

Когда министр бывал в Москве, у него по очереди бывали на дежурстве чиновники горного правления. В одно из таких дежурств случилось быть Н. С. Селивановскому, сыну известного типографщика из крестьян села Деднова Л. Д. Измайлова, ставшего богатым человеком, купцом первой гильдии и почетным гражданином. Как дежурный, Селивановский сидел в зале, когда вдруг, неожиданно, вышел граф, и спросил его: Умеет ли он сделать пакет? Тот, разумеется, отвечал утвердительно.

Пока пакет этот делался, граф спросил его: Кто он такой? И когда Селивановский объяснил ему, что он сын типографщика, Канкрин стал его расспрашивать о типографском деле, и Селивановский, как малый смышленый, объяснил ему, что типографское дело очень выгодное, и что оно могло бы быть еще выгоднее, если бы не разоряли их типографские чернила, материал для которых они обязаны выписывать из-за границы и платить очень дорого, так как пошлина на них очень высока. Этот случайный разговор не прошел бесследно. При первом тарифе, пошлина на предметы для типографских чернил была уменьшена или даже уничтожена вовсе.

Обращаюсь теперь к рассказу о монете. Облекшись в горный мундир, надо сказать очень красивый, военного покроя, синий с черным бархатным воротником и с богатым золотым шитьем на воротнике и рукавах, я отправился. Конечно, прежде всего, поехал я к генерал-губернатору, князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, так как он первый стоял в списке. Когда я подъехал к генерал-губернаторскому дому, швейцар, услыхав, что я желаю видеть князя, очень бесцеремонно захлопнул мне дверь, чуть не под носом, и очень категорически объявил, что сегодня не приемный день, и что князя видеть нельзя. Тогда я объявил, что приехал от имени министра финансов. Нужно было видеть какое магическое действие произвело это имя. Двери распахнулись настежь; послышалось несколько звонков, и меня ввели в приемную, всем москвичам вероятно известную, угольную комнату перед кабинетом. При моем появлении князь встал из-за стола, за которым сидел, и по-русски спросил, что мне угодно?

генерал-губернатор, князь Дмитрий Владимирович Голицын
Этот вопрос и последовавший затем, хотя и короткий разговор по-русски, должен служить опровержением тем господам, которые утверждали, что князь не умеет говорить по-русски. Напротив, он не только говорил, но и хорошо говорил; даже акцента, какой бывает у иностранцев, я у него не заметил. Одет он был в светло-синий шелковый халат. Когда я подал ему одну из монет, он ласково и приветливо отвечал: - Поблагодарите графа Канкрина, что он вспомнил обо мне.

Не лишним считаю сказать несколько слов о наружности кн. Д. В. Голицына. Не смотря на свои 60 слишком лет, это был чрезвычайно красивый господин: высок ростом, волосы с сединою, простота, изящество во всех движениях, прирожденная приветливость, возвышенная конечно воспитанием и пребыванием при дворе; что-то необыкновенно изящное, располагающее к себе, пожалуй, даже симпатичное. Вот каким показался мне князь Голицын, - любимец москвичей, которых конечно он обворожил своей манерой обращения так, что ни у кого не было духу осуждать его за кой-какие неважные грешки, даже слишком явные, которых конечно никогда не простили бы другому (по молодости лет учась во Франции, принял участие во взятии Бастилии (прим. ред.)).

Другой мой визит был к графу Петру Александровичу Толстому, жившему в своем доме в переулке на Тверской. Когда я вошел к нему, он лежал на кушетке, покрытой желтым штофом. Поклонившись, я остановился у двери, ожидая вопроса; он подозвал меня к себе следующими словами:

- Виноват, брат, что не встаю. Проклятые раны не дают встать. Подойди сюда и скажи, что тебе нужно?

- Я приехал, ваше сиятельство, по поручению графа Егора Францевича Канкрина доставить вам монету, которая предположена к обращению.

- Дай, дай посмотреть.

Долго смотрел он на монету, когда я подал ее ему, и спросил:

- А граф уехал?

- Уехал вчера, ваше сиятельство.

- Ты кто ж такой?

- Я чиновник горного правления, ваше сиятельство.

- Как твоя фамилия?

Я себя назвал.

- А по состоянию кто ты?

- Дворянин, мой отец помещик Рязанской губернии.

- Доволен ты своей службой?

- Доволен, ваше сиятельство.

- А если недоволен, и хотел бы переменить ее, скажи, я готов помочь тебе. Тоже есть кой-какое знакомство.

Такого простодушия, такой искренности, я не видал никогда ни в ком из людей, высокопоставленных, кроме разве графа С. Г. Строганова, у которого и прислуга была так настроена, что поневоле приводило на память известную французскую пословицу: каков господин, таков и слуга, тогда как у других высокопоставленных господ, прислуга так важна, что к ней и подступу нет, - так, что надо чуть не подкупать ее, чтоб она о вас доложила.

После того, как я имел честь сделаться известным графу Строганову в Москве, я считал непременной обязанностью, бывая в Петербурге, приходить на поклонение к графу. В один из таких приездов, подъехав к подъезду дома графа у Полицейского моста, я спросил у швейцара, можно ли видеть графа? Он отвечал коротко: - Ступайте! и указал мне на лестницу. - Я попросил бы предварительно доложить графу: угодно ли будет ему принять меня. - Ступайте, говорят вам, - отвечал швейцар даже с некоторой досадой, как будто бы даже просьба моя заключала в себе что-то оскорбительное. Только при подобных словах простого швейцара, можно понять, почему 12-го января изо всех концов России шлют графу Строганову бывшие московские студенты поздравительные телеграммы, как бывшему попечителю Московского учебного округа, не смотря на то, что он выбыл из попечителей более 20 лет, и что им в нем нет теперь никакой надобности.

Третий визит мой к графу Гудовичу, тут же на Тверской. Прием его был совершенная противоположность тому, что я видел у графа Толстого. Меня приняли с холодно, с уничтожающей вежливостью, не позволявшей сомневаться, что хозяин помнит какая неизмеримая пропасть разделяет меня, молодого человека, от высокого сановника, удостоившего говорить со мною.
Tags: История, Россия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Чудовищная статистика

    Потери 1 J.R. (1 пехотного полка, два батальона) и I./J.R 43 (1 батальона 43 пп) в ходе уничтожения Невского пятачка. Обращаем внимание на даты.…

  • Враг социалистов. И национальных, тоже...

    Этого заклятого противника Адольфа Гитлера превозносил Йозеф Геббельс: «Вчера приходил капитан Рём. Отличный парень, но до Штеннеса не дорос»...…

  • Собирались перенести столицу в Ленинград...

    На похоронах Калинина Сталин окончательно решил, что место всесоюзного старосты в Политбюро займет Николай Вознесенский (справа) Полвека назад в…

  • Королев на Колыме

    В Магадан 21 июля 1939 года был доставлен репрессированный конструктор Сергей Королёв. На Колыме он находился на прииске "Мальдяк" Западного…

  • Партизаны Вьетконга, да...

    7 марта 1965 года — американские морские пехотинцы высадились в Южном Вьетнаме. Советские люди знали о вьетнамской войне только то, что сообщала о…

  • Один день советской Колымы

    Газета "Дальстроевец" 23 июля 1935 года вышла под названием "Советская Колыма". Начиная с этой даты, и на многие годы, вплоть до образования…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments