Белоусов Валерий Иванович (holera_ham) wrote,
Белоусов Валерий Иванович
holera_ham

Categories:

Простая история времен царствования Николая Павловича

Из воспоминаний Шимана Виктора Михайловича (инженера путей сообщения)

Изумительная деятельность, крайняя строгость и выдающаяся память, которыми отличался император Николай Павлович, проявились в нем уже в ранней молодости, одновременно со вступлением в должность генерал-инспектора по инженерной части и началом сопряженной с нею службы. Некто Кулибанов, служивший в то время в гвардейском саперном батальоне, передавал мне, что великий князь Николай Павлович, часто навещая этот батальон, знал поименно не только офицеров, но и всех нижних чинов; а что касалось его неутомимости в занятиях, то она просто всех поражала.

Летом, во время лагерного сбора, он уже рано утром являлся на линейные и ружейные учения своих сапер; уезжал в 12 часов в Петергоф, предоставляя жаркое время дня на отдых офицерам и солдатам, а затем, в 4 часа, скакал вновь 12 верст до лагеря и оставался там до вечерней зари, лично руководя работами по сооружению полевых укреплений, проложению траншей, заложению мин и фугасов и прочими саперными занятиями военного времени. Образцово подготовленный и до совершенства знавший свое дело, он требовал того же от порученных его заведыванию частей войск и до крайности строго взыскивал не только за промахи в работах, но и за фронтовым учением и проделыванием ружейных приемов.

Наказанных по его приказанию солдат часто уносили на носилках в лазарет; но в оправдание такой жестокости следует заметить, что в этом случае Великий Князь придерживался только воинского устава того времени, требовавшего беспощадного вколачивания ума и памяти в недостаточно сообразительного солдата, а за исполнением строгих правил устава наблюдал приснопамятный по своей бесчеловечности, всесильный Аракчеев, которого побаивались даже великие князья.

Чтобы не подвергаться замечаниям зазнавшегося временщика, требования его исполнялись буквально, а в числе этих требований одно из главных заключалось в наказании солдат за всякую провинность палками, розгами и шпицрутенами до потери сознания. При таких условиях началась служба Николая Павловича и, конечно, не могли эти условия не оставить следов в нем.
Ученья, смотры, парады и разводы он любил неизменно до самой смерти; производил их даже зимою. В гвардейском корпусе, состоявшем из 24 пехотных и кавалерийских полков и 6 отдельных батальонов и кавалерийских дивизионов, он знал по фамилиям почти всех офицеров и фельдфебелей, большинство пажей Пажеского корпуса и многих воспитанников школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и кадетских корпусов.

А между тем ознакомление с этими многими сотнями лиц и учащейся молодежи производилось несистематично: государственные дела отнимали у Николая Павловича много времени, но раз узнав фамилию офицера на ученье, в карауле, на гауптвахте или на придворном балу, он уже не забывал ее.

Впервые мне довелось увидать Николая Павловича вблизи, в августе месяце 1840 года, в день въезда в Петербург невесты Наследника Цесаревича Александра Николаевича, впоследствии супруги его Марии Александровны.

Занимая место в первой шеренге двухвзводного отряда Института Корпуса Путей Сообщения, стоявшего на Дворцовой площади, я мог хорошо всех видеть и в числе этих всех особенно выдавшегося своим ростом и фигурою Императора, ехавшего верхом с Наследником и большою свитой вслед за коляской с помолвленною принцессой.

Во второй раз я стоял уже лицом к лицу перед ним, будучи послан в ординарцы, на второй день Пасхи, в следующем году. Близко был я тогда от него, всего на шаг расстояния, но уже не думал его рассматривать: у меня, как говорится, душа ушла в пятки, и не мудрено: я стоял перед требовательным по фронту Николаем Павловичем.

Только когда я отрапортовал ему: к Вашему Императорскому Величеству от Института Корпуса Путей Сообщения на посылки прислан, и Государь, с довольным лицом, взяв за плечи, похристосовался со мной, душа моя из пяток перекочевала в седьмое небо. Ах, какая была это счастливая минута в жизни, и как хотелось мне еще раз пережить ее, попав снова в ординарцы.

Но это оказалось невозможным: за последний год моего пребывания в Институте я настолько вырос, что годился во фронт гренадерских рот, а кадет такого роста Николай Павлович не любил; великанов было в гвардии довольно, в кадетах же он видел только ребят, и таких на показ ему и посылали. Но если я не мог более попасть к нему в ординарцы, зато любовался им ежемесячно на разводах (караульные взводы наши чередовались; их было в Институте четыре, а разводы с церемонией Государь делал только по Воскресеньям) и на ежегодном весеннем, называвшимся Майским, но часто бывшем в апреле, параде.

Каких только гвардейских мундиров я не видел за это время на Николае Павловиче, и все они шли к нему; что же касается до посадки его на коня, такого молодца-кавалериста, не смотря на его мощную, прямо богатырскую фигуру, редко можно было встретить. Государственные дела не допускали Николая Павловича заниматься не только исключительно, но даже лишний час войсками и военными делами; тем не менее всякому бросалось в глаза, что он был военным по призванию и совершенно доволен, когда, гарцуя на коне, объезжал свои войска или, стоя на месте, пропускал их мимо себя церемониальным маршем.

***

Управлявший Морским министерством светлейший князь Меншиков славился своими находчивостью и остроумием и был не только любим Николаем Павловичем, но пользовался даже расположением всего его семейства, в кругу которого был частым и желанным гостем.
Тем не менее это был один из самых неудачнейших деятелей в числе приближенных к Государю лиц. Само назначение его, кавалерийского генерала, на пост морского министра, не обещало удачи; но судьба послала ему замечательного помощника на Черном море в лице адмирала Лазарева, прославившего впоследствии под Синопом и на Севастопольских бастионах Черноморский флот, а на Балтийском море распоряжался всем сам Государь. Лишенный Александром I-м генерал-адъютантства, он получил его вновь по воцарении Николая Павловича. Неудачно действовал он с сухого пути в 1828 году под Анапой, павшей только при содействии адмирала Грейга с моря; еще неудачнее кончилось его посольство, перед Крымской войной, в Константинополе, где выкинутый им фарс входа в диван (Турецкий совет министров) в шляпе, возмутил всех; но самым неудачным было его командование Крымской армией, ознаменовавшееся допущением высадки неприятеля в Евпатории, проигранными сражениями при Альме, на Бельбеке и под Инкерманом и прямо трусливым бездействием во время зимы, когда англичане и французы, непривычные к климату, мерзли в своих палатках.

***

Перехожу к последним месяцам и дням жизни Николая Павловича. Крымская война доставила ему много забот и неприятностей. Если верить некоторым слухам, он сам руководил защитою Севастополя. Тотлебен, выдвигая укрепления за первоначальную линию обороны и сооружая в одну ночь, один за другим, ошеломившие своим неожиданным появлением неприятеля знаменитые Камчатский и Волынский редуты, исполнял только приказания Императора. Это легко могло быть, потому что, как известно, Николай Павлович был с молодых лет хорошо подготовленным военным инженером.

Судя по маневрам, он был также замечательны и тактиком и стратегом; но командовать армией за две тысячи верст от поля сражения, не зная местности и имея на месте такого помощника, как князь Меншиков, было положительно невозможно; а между тем по приказанию Николая Павловича было дано Инкерманское сражение, план которого он одобрил.

При нападении с двух сторон неприятель был бы смят и сброшен в море; но шедший в обход командир 4-го корпуса Данненберг встретил на пути такую изрытую оврагами местность, что артиллерию приходилось переносить на руках; он, конечно, опоздал, и сражение было проиграно. Будь на месте настоящий главнокомандующий, тот, исполняя волю Государя, вперед исследовал бы местность, а не пускал бы целый корпус войск наудачу, князь же Меншиков это сделал.

Только тогда Император убедился, что этот остроумный царедворец в Крыму не на своем месте. Еще неудачнее кончилось сражение на Черной речке, где легло целиком не одно курское ополчение. Но, не взирая на такие крупный неприятности, на лице Николая Павловича не было заметно ни упадка духа, ни отсутствия в известных случаях обычной его веселости.

За несколько недель до своей кончины, следовательно, когда он уже знал, что войну необходимо кончить и что нам нельзя рассчитывать на почетный мир, мне привелось видеть из кресел Большого театра, как он, встреченный в своей ложе графом Адлербергом, расшаркался перед последним, точно гость перед хозяином. Николай Павлович не был расположен к шуткам, даже с самыми близкими и родственными ему лицами, тем более подобная шутка в глазах публики, когда из Крыма получались самые безотрадные вести, показалась всем непонятною. Но, очевидно, он не желал серьезным видом усиливать общее уныние; напротив, появляясь в театре таким веселым, он хотел всем внушить, что не все еще потеряно.

Однако хороших известий с театра войны не было, театральный сезон кончился, наступал великий пост, и Государя можно было увидеть только случайно на улице. Такой случай представился мне за несколько дней до его смерти.
Выйдя около полудня на прогулку, я с удивлением увидел по одну сторону Невского проспекта выстроившиеся войска, в походной форме. Было около 10° мороза. Чтобы это значило? Подумал я. Невский проспект вовсе необычное место для смотров, на это есть манежи. Да и какие это войска и куда собираются их посылать? (Гвардия находилась тогда на побережье Балтийского моря для защиты края от возможной высадки неприятеля; в Петербурге же было очень мало войска, всего по одному батальону от каждого гвардейского полка и несколько резервных батальонов).

Машинально я пошел к Адмиралтейству. Очевидно, смотр будет делать Государь; иначе не было причины выстраивать войска вблизи дворца. По чувству особого влечения к Николаю Павловичу с юных лет, я всегда встречал его с радостным биением сердца и чтобы вновь увидеть его, я спешил к флангу войск, где мог услышать и голос его.

Я подошел к углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади и остановился позади командовавшего парадом генерала, сидевшего на лошади, на краю фланга. Лица его я не видел и не знаю, кто был этот генерал. Прошло лишь несколько минут, как раздалась команда: Слушай, на караул! Так как это был левый фланг, то музыки здесь не было; оркестры находились на правых флангах своих частей и хотя заиграли при команде на караул, но здесь были едва слышны.

Николай Павлович, верхом, в мундире, без шинели, не доезжая шагов десяти до фронта, громко произнес по адресу командовавшего генерала: Bonjour! Comment vous va? Ответа генерала я не слыхал; вероятно, его не было; но руку его приложенную к шляпе с султаном и легкое наклонение головы я видел. Конечно, и мой цилиндр был уже в руке, и глубокий поклон отвешен; но я не успел еще выпрямиться, как раздалось столь часто слышанное, громогласное: - Здорово, ребята! И в ответ: - 3дравия желаем Вашему Императорскому Величеству, понесшееся вдоль Невского проспекта, по которому, всегдашним молодцом, летел галопом Государь.

- В одном мундирчике сердечный, - послышался сзади меня женский голос. Я оглянулся. Какая-то деревенская баба крестилась и продолжала причитать: В одном мундирчике, долго ли до беды!

- Ты напрасно беспокоишься, голубушка. Государь всегда так на смотры выезжает: он мороза не боится, - вразумлял я бабу.

- Как, барин, не бояться. Неровён час! Не паренек он молодой. Кровь, чай, не по-прежнему греет.

- Греет, матушка! Его греет: нас с тобой переживет!

- Кто это знает. На все Божья воля.

- Разве ты не видела, как он точно ветер пронесся?

- Видела-то видела, а все ему след поберечься. Так не сдобровать ему.

- Полно каркать и вздор молоть, - произнес я с некоторыми раздражением и начал пробираться восвояси, сквозь толпу, которая не расходилась, потому что солдаты еще стояли на месте.

Прошло пять дней. Государя я больше не встречал. 18 февраля, часов около 11 утра, захожу я в книжный магазин за какой-то книгой. Знакомый хозяин магазина, пока доставал книгу, подал мне листок с несколькими крупно напечатанными строками. - Что это? Бюллетень! Кто заболел? спросил я хладнокровно, не ожидая ничего необычайного.

- Прочтите! - как-то особенно внушительно сказал хозяин магазина. Я пробежал шесть строк бюллетеня и невольно вскрикнул: - Ну, так и есть! Простудился на смотру пять дней назад. Какая-то баба ему напророчила, - добавил я, смеясь и собрался рассказать что говорила причитальщица.

- Нет, его видели еще третьего дня совершенно здоровым. - Да? Значит позже, все-таки простудился; так и в бюллетене сказано. Грипп болезнь не важная; скоро оправится. - Не оправится, потому что он уже скончался, - шепнул мне на ухо книготорговец. - После полудня выйдет второй бюллетень, а затем вероятно, и окончательный...

Я оцепенел от этих слов. В первую минуту мне показалось, что я слышу совсем не то, что мне сказано. Опомнившись, я громко произнес: - Как это возможно, чтобы такой богатырь не мог перенести такой пустяшной болезни? Книготорговец оставил свою конторку и отвел меня в сторону. - Во-первых, не говорите так громко: у нас это, как вам известно, не годится, особенно, если найдутся нежелательные уши; а во-вторых, нельзя верить всему печатному.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил я в недоумении. - Да не более того, что он умер, вероятно, не от гриппа.

- Отчего же? Книготорговец взглянул на меня и произнес скороговоркой: от неприятностей, понятно. Мог ли он перенести столько невзгод, сколько обрушилось на его голову за все время этой несчастной им же затеянной войны? - - Однако, позвольте. Я живу постоянно в Петербурге, видел Государя чуть не ежедневно и я никогда не замечал, чтобы самые неприятные известия с театра войны действовали на него до болезненности.

Но таким он и был Николай Павлович, чтобы не походить на других. Строгий к другим, он, как герой, не мог быть строгим к себе самому. Он молча, переносил удары судьбы и не выдержал...
Как я и был предупрежден, так и вышло: за вторым очень тревожным бюллетенем, вышел третий, равносильный провозглашению нового царствования - Николая Павловича не стало. Оставалось только облобызать руку того, который целовал меня, христосуясь с ординарцем-юношей, того, с которым я часто встречался в течение 15-ти лет и был всегда счастлив и доволен, когда это случалось.

Доступ во дворец для поклонения покойному был разрешен всем.

Гроб с телом усопшего стоял на возвышении, в одной из зал нижнего этажа Зимнего дворца. Мощная фигура покойного Государя производила впечатление и в гробу; строгие черты лица не изменились нисколько, но в закрытых глазах уже нельзя было видеть ни приветливого взгляда в большинстве случаев, ни грозного в иных, приводивший тысячи людей в трепет. Теперь же тысячи людей подходили к гробу усопшего, без боязни всматриваясь в охладевшее лицо Государя и читая молитву об отпущении грехов ему.
Tags: История, Россия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments