Белоусов Валерий Иванович (holera_ham) wrote,
Белоусов Валерий Иванович
holera_ham

Мир



 Погранцы с месяц пропускали его "форд транзит" почти без досмотра.


  Поэтому Серый и не волновался. Разве что чуть-чуть ныло в кишках, как от приближающегося поноса. Но это ничего, главное, самому верить, что поездка обычная.


   Знакомый лейтенант Леша попросил его открыть фургон, обежал взглядом пустое проржавевшее пространство со сваленными ближе к кабине ламинатом, банками краски и упакованными в целлофан коврами и взял два пакета, стоящих у самых дверей.


   В пакетах булькнуло, высунулась попка сырокопченой колбасы.


  - Можете ехать, Сергей Николаевич.


  - Спасибо, Леша.


   Кому что.


  Серый не гнал, хотя и очень хотелось. Иногда даже подтормаживал, словно пытался урезонить и сердце, тарабанящее форте, и мысли, выбравшие уже весь километраж. Тихо-тихо, спокойнее. Не куда спешить.


   В Горловке он сгрузил краску и ламинат на склад как гуманитарную помощь, один из ковров занес в детский сад.


  - Куда вы сейчас, Сергей Николаевич? - спросила молоденькая, похожая на Светку воспитательница.


  - К себе, - улыбнулся Серый. - Заново отстраиваюсь.


   Он действительно свернул к себе, ближе к Донецку, на пепелище, три года назад бывшее небольшим селом. Проехал мимо покосившегося, обгорелого забора, мимо развороченного взрывом дома Фроловых, мимо заброшенных огородов и одичалого сада.


   Поздняя весна. Все цветет, будто ничего и не было. Зарубцевалось, стянулось, заросло зеленью. С людьми только сложнее. Кроме Серого селиться на прежнее место желающих пока не находилось.


   Он заехал между остатками сарая и домом с желтыми заплатками из свежего бруса, сдал к торцу, накатив задним колесом на смородиновый куст. Почему-то стало больно, будто наехал на человека. Вспомнил: Димка сажал, маленький еще, лет семи... Ничего-ничего, не важно уже, он пересадит потом.


   Серый заглушил двигатель.


  В приопущенное окно задул ветерок, ворона каркнула, где-то далеко громыхнуло - не артиллерия, гроза.


   Он посидел еще, решаясь, настраиваясь. Подумал: если сдох, то туда и дорога. Может, даже лучше бы было, если сдох.


   Мир у нас. Мир.


  Серый придержал ладонью задрожавшую губу, вылез, обошел фургон, открыл дверцы, затем, повозившись с замком, распахнул тяжелую подвальную дверь. Из подвала дохнуло запахами мокрого железа, дерева, маринованных помидоров. Серый спустился по ступенькам, нащупал выключатель. Щелк произошел впустую. Света не было. Скорее всего, опять где-то случился обрыв. Не теплостанция. Вздохнув, он наощупь прошел к полкам слева, достал из коробки ворох свечей, зажег от зажигалки сначала одну, потом еще три, поставил в блюдца, гоняя тени. Неверный свет прыгал, выхватывая из тьмы битые банки с соленьями, раму мотоцикла у дальней стены, бетонный пол в наплывах. Серый убрал с пути табурет, несколько пустых пластиковых канистр, оглянулся: ну, да, с небольшим заворотом получится.


   Стул, сваренный из толстых стальных трубок и утопленный ножками в бетон, с высокой спинкой, стоял чуть в стороне. Серый подергал его, оттащил моток проволоки, достал из инструментального ящика молоток, миниатюрную пилку и кусачки, разложил рядом с мотком. Растер подошвой помидорину, откинул щепку. Ну, вроде чисто.


   Вернувшись к фургону, Серый по очереди перекинул к борту два небольших ковра, открывая третий, перевязанный шпагатом, с выглядывающими из-под края кроссовками. Схватившись, он вытянул ковер к дверцам.


   У нас - мир.


  Человек, закатанный в ковер, не шевелился. Впрочем, Серый был почему-то уверен в его живучести. Чтобы такая тварь - и подохла?


   Выбравшись из фургона, он стащил рулон вниз. Часть с верхней половиной тела чувствительно грянула о землю. Кроссовок в руке дернулся.


   Ну и хорошо.


  Серый захлопнул дверцы и постоял, отдыхая. Нельзя торопиться. Торопливость все испортит. Природа вон никуда не торопится и каждый раз берет свое.


   Весна.


  Потискав ноющие усталые пальцы, Серый поволок ковер по ступенькам вниз, развернул на бетоне кроссовками к ножкам стула.


   Цепь! Где-то была цепь.


  Он метнулся к нижним полкам, где держал фильтры, пружины и всякую прочую ерунду, разволновавшись, сбегал к фургону, проверил под сиденьями и, только вернувшись ни с чем, заметил цепь свешивающейся с поперечной железной балки.


   Сердце разнылось. Вот дурак, подумалось. Сам же приготовил и забыл.


  Дверь в подвал на всякий случай он запер на засов. Пропустил цепь за передними ножками стула, чуть вытянул ноги из ковра и защелкнул на щиколотках продетые в концевые звенья кольца от наручников. Ножницами перерезал шпагат и слегка размотал жертву. Цепь, выбрав длину, натянулась.


  - Не верю, что не больно, - шепнул Серый.


   На миг ему захотелось отказаться от затеи, но он вспомнил жену, Димку, Светку, сцепил зубы и замотал головой: не-ет, некуда отступать. Незачем. Три года мир...


   Дальше Серый работал пилкой - снизу, сбоку, освобождая от ковра нижнюю половину тела. Спортивные штаны он сразу стянул к браслетам, обнажая волосатые ноги, подождал реакции. Реакции не было.


   Когда показалась прижатая к животу рука, он перевернул порезанный ковер, выламывая и эту, и вторую руку за спину. Свел вялые ладони вместе, откусил от мотка проволоки сантиметров двадцать, накрутил эти сантиметры на запястья. Все спокойнее.


   Мерцал свет.


  Захотелось вдруг чаю. Обжигающе-горячего. Прям до дрожи. Серый сел на пол, ощущая клекот внутреннего напряжения. Скоро-скоро, эта сука скоро... Не удержался, стукнул кулаком по ребрам лежащему - жалко, ковер смягчил.


   Он часто представлял себе, как это будет. С того самого момента, как Украина в лице своего президента объявила всех участников антитеррористической операции героями. Первым делом решил резать пальцы. Затем - яйца. Остальное зависело от импровизации. Но пальцы и яйца - обязательно. Первым делом.


   Мир у нас. Все герои. Все, кто убивал, насиловал, грабил. Все.


  Никакого суда. Никакого разбирательства. Поцелуи взасос и всеобщая, сука, свидомая шизофрения. Мы - герои.


   Нет, ребята, только пальцы и яйца.


  Серый выволок человека из остатков ковра, напрягшись, приподнял его и завалил на стул. Прижал коленом. Урод весил где-то под сотню. Ляжки толстые. Губы сочные. Проволоку с запястий пришлось размотать, чтобы тут же закрепить правую руку героя на подлокотнике. Еще двадцать сантиметров от мотка - и уже левая оказалась прихвачена двумя оборотами к железной пластине. Тело само сползло на сиденье.


   Но Серый не удовлетворился сделанным и замотал проволокой все до локтей, потом срезал с урода спортивную кофту, майку и трусы. Комочек гениталий в паху его едва не насмешил. Героическое, сука, хозяйство.


   Все?


  Голый человек на стуле упирался подбородком себе в грудь. Серый, подумав, еще и шею проволокой притянул к прутьям спинки.


  - Ну вот, - сказал он негромко, - теперь и приступим.


   Правда, вопреки собственным словам, Серый просто сел на табурет напротив. Вспомнился вдруг Димка, ковыряющийся в двигателе "Явы": "Пап, да блин, как ты на ней ездил-то?". Звон ключей. Чумазое лицо, сморщенный нос, такие родные складочки через переносицу...


   Все ушло.


  Серый посмотрел на привязанного к стулу урода, поднялся по ступенькам, открыл дверь наружу, сходил к колодцу и набрал ведро воды. Зачем-то потрогал воду рукой - холодная, нет - и разозлился на себя: какая, мать, разница?


   Внизу, в подвале весь залп из ведра он зарядил человеку в лицо и в грудь. Брызги оконтурили стену за стулом. Человек от залпа дернулся. Пальцы вцепились в подлокотники. Жилы вздулись на шее. Изо рта вылетела слюна.


  - Б...ь!


   Серый усмехнулся, услышав судорожный звон цепи, пробуемой на разрыв.


  - Не стоит, - сказал он, усаживаясь.


   Урод поднял голову.


  У него было совсем не уродское, молодое лицо, где-то даже симпатичное, мужественное, с нравящейся женщинам небритостью. Только гематома, родимым пятном протянувшаяся от виска через скулу, его портила. Как и верхняя, вздувшаяся губа.


  - К кому это я залетел? - спросил пленник, осматривая подвал цепкими глазами. - Холодно, сука, вообще.


   Серый промолчал.


  Человек шмыгнул носом и скривился, ощупал губу языком.


  - Это ты меня отоварил, дядя?


   Серый и этот вопрос оставил без ответа, смотрел в сторону.


  - Значит, сочтемся, - ощерился пленник, подрагивая. - Слышь? Сочтемся, говорю. Или ты глухой, дядя? Трусы-то нахрен стянул?


   Серый чуть наклонил голову. От его полыхнувшего ненавистью взгляда что-то затравленное появилось у урода в глазах.


   Бойся, тварь, бойся!


  - Я тебе что, денег должен?


   Пленник попробовал взвиться со стула, но у него не получилось даже привстать. Так, приподнял зад, напугал ежа. Проволока врезалась в горло.


  - Ах ты, сука!


   Урод закашлял, напрасно напрягая плечи. Кожа его покрылась пупырышками. Член сделался совсем маленьким и спрятался в паховых волосах.


  - Фамилия и имя, - сказал Серый.


   Спокойный, казенный тон дался ему с трудом. Жутко хотелось добавить коленом твари ярких красок.


  - Борис Полторак, - с легкой заминкой, щурясь, ответил пленник. - Это ты, дядя, еще не знаешь, с кем связался.


   Серый полез за пазуху, достал паспорт с трезубцем и кинул в урода.


  - Твой паспорт. Итак, давай сначала. Фамилия и имя.


   В тишине потрескивали фитили.


  - Микола Лыгун, - глухо ответил пленник.


   Тело его сотряслось от холода.


  - Новосветловка.


  - Что - Новосветловка?


   Серый прикрыл глаза, перебарывая желание вбить глупый вопрос обратно в зубы.


  - Новосветловка, три года назад.


  - Мужик, это когда было-то? - возмутился пленник. - Ты мне руки перекрутил, освободи хоть чуть-чуть.


  - Новосветловка.


  - Ну, стояли мы там. Давно.


   Серый ждал.


  - Б...ь, я здесь дуба дам, мужик!


   Серый равнодушно пожал плечами. Порывшись в карманах, он нашел упаковку валокордина, выдавил таблетку, сунул на язык и запил остатками воды в ведре.


  - Мне все равно.


  - Ха! - оскалился, вздрагивая, пленник. - Как же тебе в-все равно, если я сд-дохну? А Новосветловка?


   Он стукнул зубами.


  - Прислушайся, - сказал Серый, ощущая протекающий в горло мятный привкус. - Разве ты еще не понял, где оказался?


  - Где? - завертел головой примотанный к стулу. - Подвал? Камера в тюрьме? Не май месяц. Что я должен увидеть?


  - Суд.


  - Ты чего, мужик? Охренел вк-конец?


   Серый улыбнулся так, что пленник подавился словами.


  - У тебя есть два выхода, - сказал Серый. - Ты вспоминаешь и рассказываешь, и тогда дохнешь быстро. В ином случае я отрежу тебе пальцы, уши, яйца и дохнуть ты будешь долго.


  - Сепар, что ли? - выдохнул пленник. - Так у нас мир, слышишь? Три года. Не имеешь ты никакого права...


  - Я?! Не имею права?


   Серый вскочил. Лицо его страшно исказилось. Он поймал пальцами горло урода.


  - Ты... мне...


   Ненависть не давала говорить, стиснула глотку. Несколько секунд он бешеным взглядом смотрел в светлые, трепещущие тоскливым ожиданием глаза бывшего добровольца батальона "Айдар", затем усилием воли разжал пальцы. Спокойнее, тише, тише.


  - Можешь ничего не говорить, - сказал он, наклоняясь к остаткам ковра. - Можешь думать, что я не имею права. Можешь думать про мир...


   В руках его появилась пилка, которую он очистил от застрявших в зубцах ворсинок.


  - Тебя найдут! - взвизгнул пленник, едва Серый шагнул к стулу.


  - Новосветловка. Три года назад.


  - Хорошо, Новосветловка, - облизнув губы, торопливо заговорил сидящий. - Мы там стояли, занимали два дома. Я про наш взвод. В июле, кажется. Да-да, точно, в июле. Нет, в августе. Я не помню. Точно, что летом. Яблоки уже... Мы не долго стояли там, ваши нас потом... Вот, это все. Все. Что еще?


  - Мало, - сказал Серый.


   Он снова уселся на табурет, поежившись, запахнулся в куртку. Взбаламученная ярость отпускала, оставляя после себя холодную пустоту.


  - Т-так вроде все, - пленник выстучал зубами длинную дробь. - Холодно, батя.


   Серый усмехнулся. Уже батя. Быстрая какая эволюция из дяди до совсем родного человека. Батя. А Димка все папой больше...


   Он ссутулился, пряча набрякшие слезы. Незачем твари показывать. Пилка в пальцах уколола, попробовала крови. Подумалось: кого видит этот урод? Пожилого, под пятьдесят мужчину с короткими седыми волосами, живого человека или сепара-террориста, недобитка-провокатора? Может, смерть свою видит? Впрочем, какую смерть, это же герой, вылитый. Герои не умирают, сразу встают в небесные колонны, айне колонне марширт...


   Серый поднял голову.


  Микола Лыгун пытался вывернуть левую руку из проволочной обмотки.


  - Я вижу, - сказал Серый.


  - Мы можем договориться, батя, - подавшись на длину шейного обруча, зашептал почему-то пленник. - Я сдамся, вашей МГБ или как там, я все признаю...


  - Что признаешь?


  - Что участвовал. Что нападал на вашу республику.


   Страх мерцал в светлых глазах свечными огнями.


  - Новосветловка. Женщина сорока двух лет. Девушка девятнадцати. Юноша семнадцати. Семья. Моя семья.


   Пленник сглотнул.


  - Там поляки, литовцы были. Они - звери. Наемники. Может это они?


  - А ты?


  - Мы окопы рыли.


   Серый помолчал.


  - Знаешь, Микола, я много думал: почему так? Что случилось с Украиной и украинцами? Почему они вдруг решили, что убивать - это хорошо? Почему решили, что на смерти моей семьи, других семей, стариков, детей, женщин можно въехать в б...ский Евросоюз, как в рай? Ответ нашелся. Он, возможно, в чем-то метафизический, спорный, но для меня единственный. Во всяком случае, я другого на знаю. А дело в том, что украинцы продали свои души дьяволу. Оптом и в розницу. Коллективным актом. За деньги, за печенье, за халяву, за чужие вещи, за саму возможность убить и не чувствовать ни вины, ни стыда.


  - Но я не убивал, - сказал пленник дрожащим голосом.


   Серый шевельнулся, подался вперед.


  - Почему бы не сказать честно?


  - Батя, я тебе как на духу...


  - Ты думаешь, я тебя случайно схватил? - процедил Серый. - Я же тебя, суку, два месяца вылавливал. Все на Украине продается, все списки, все листочки тетрадные с записями выплат, все адреса, знай только подойди с денежкой к нужному человеку.


   Он достал из-за пазухи и бросил к паспорту с трезубцем ксерокопии печатных и рукописных страниц.


  - Я бы, честно, не занимался этим, - тускло сказал Серый, - но вас не судили, а объявили героями. Больно мне стало, очень больно, за дочь, за сына, за всех, кого вы... Нельзя такое спускать. Пусть и мир. Мир...


  - Так ведь зло, - отстучав зубами, сказал пленник. - Уб-бьешь меня, умножишь зло. Нельзя злом со злом.


   Серый дернул щекой.


  - Не надо мне про сучью философию. Умножение зла происходит, когда оно остается безнаказанным. А наказание зла называется справедливостью, понял, Микола? Или ты думаешь, справедливость только там? - он показал глазами на потолок. - Нет, она здесь. И во всем мире. Надо только помогать ей исполняться.


   Сердце опять зачастило, и Серый замолчал, прикрыл глаза.


  Ветер задышал в затылок, принес запахи земли и нарастающей зелени, перебивая запах разлитого маринада.


  - Батя, ты ошибся, батя, ты не т-того... - задергался, зазвенел цепью пленник. - Нет у тебя д-доказательств.


  - Свидетельства есть, а доказательств...


   Серый подступив, поднес к лицу пленника запаянную в целлулоид фотографию.


  - Смотри, внимательно смотри, - сказал он. - Вся память - вот она. Здесь ваши веселые рожи. Ты - третий в ряду. Димка... Димка сбоку лежит, смотрит в небо, уже мертвый, вы его два дня пытали до этого... А Света... - он царапнул ногтем по снимку. - Дочку на заднем плане тащат, видишь, платье белое?


  - Да нет, это не я, - пролепетал пленник.


  - Как же не ты? Ты!


  - Нет!


   Ненависть вспыхнула, ударила в голову.


  - Б...ь, сейчас я тебе сначала пальцы...


   Серый поймал чужую ладонь и вывернул указательный палец.


  - А-а-а! - затрясся на стуле урод.


  - Сейчас...


   Пилка полоснула по коже. Потекла кровь. Серый нажал. Глубже, глубже! Зубцы располосовали мясо и вонзились в твердое.


  - А-а-а! Б...ь! А-а-а!


   Пленник орал, не переставая. Указательный палец выскальзывал из руки, кровь шустро капала с подлокотника.


  - А ты думал! - закричал Серый. - Ты что думал?! У нас - мир! Мир, и ты живой! А это не правильно!


   Он несколько раз провел пилкой. За Димку! За Светку! За Анну!


  - Если б ты хотя бы покаялся...


  - Я каюсь, каюсь! - взвизгнул пленник. - А-а-а! Я все, что хочешь...


  - Поздно!


   В разрезе пальца, в окружении лохмотьев кожи белела кость. Пилка застряла. Серый выдернул ее, в брызгах крови, с прилипшим мясным лоскутком. Сделалось противно. Не страшно, можно пересилить. Он вполне...


   По живому, б...ь.


  - Ка-аюсь!


   Ну да, ни мгновением раньше.


  - Не пилится ни хрена, - Серый сердито бросил пилку и, качнувшись, подхватил молоток. - Сейчас я это исправлю.


   Он несколько раз ударил вслепую, больше попадая по железу, чем по руке. Смысла в этом не было. И мира не было тоже.


   Сука. Так хотелось, чтобы эта тварь узнала, прочувствовала на себе, как его дети...


  - А-а-а!


   Слезы и сопли блестели у пленника под носом. Капля крови застыла над бровью. Серый, усмехнувшись, отбросил молоток.


   Тише. Тише.


  - Почему? - крикнул он, собрав все силы, в безумные, с расширенными зрачками глаза. - Почему я не могу тебя пытать, а ты смог? Почему вы, звери, можете, а я не могу?! Я не могу! Ты понимаешь, как оно все устроено!


   Он заскрипел зубами.


  Слова кончились. Покалывало пальцы, сердце, казалось, разрослось до объема грудной клетки - колотило и в горло, и в кишки, и в ребра. Холод поднимался от живота.


   Голый пленник скулил, ничего не соображая.


  Серый выбрался из подвала и поднялся в дом, приподнял половые доски в углу. Рукоять "макарова" легла в ладонь.


   Я не зло, устало подумал Серый. Но я - справедливость. И мне нужен мир.


   Маленький мир в душе.
http://okopka.ru/k/kokoulin_a_a/mir.shtml

Tags: Классика и современность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment